Перевел с английского С. Мануков

Алексей ФУРМАН

С НОВЫМ ГОДОМ

рассказ

Валентина оттолкнула обутой в валенок ногой упрямо норовившую захлопнуться входную дверь и, кряхтя, втащила в сени разлапистую сосенку. Удружил Макар, нечего сказать! Просила его, обормота старого: принеси елочку поменьше, так нет — приволок сосну, да такую, что, пожалуй, и в потолок в избе упрется. Смолоду он такой был: что ни скажешь — все сделает через коленку. Старательность, она когда без ума, так хуже нее мало что придумаешь…

Валентина перевела дух и выглянула во двор. Короткий зимний день быстро шел на закат. Синяя зубчатая тень от забора вытянулась по свежему снегу почти до самого крыльца. Еще самое многое час, и начнет смеркаться. Валентина вздохнула и потянулась за дверью, которая теперь и не думала закрываться.

Пока они вдвоем с Оленькой затаскивали сосенку в избу, пока пристраивали деревце в кадку с мокрым песком — слава богу, до потолка сосенка не достала, хоть подпиливать не пришлось! — за окном совсем стемнело. Оленька выскочила в сени, накинула крючок на входную дверь. Когда она вернулась в избу, за окном раздался протяжный и тоскливый волчий вой.

Валентина нахмурилась и покачала головой. Совсем серые обнаглели, уж и в деревню заходить не боятся! Да и то сказать, какая тут деревня — смех один. Полтора десятка стариков на семь домов. А все ж таки надо сказать Макару, пусть позвонит в райцентр. Может, хоть отстрел какой организуют. Непорядок ведь это, когда волки рядом с жильем шастают, опять же дети тут…

Заметив, как побледнела внучка, Валентина ласково погладила ее по голове.

— Ну? Чего всполошилась?

— Бабушка, это волки, да?

— Они самые.

— А они Машку нашу не покусают? — тревожно блестя глазенками, поинтересовалась Оленька.

— Да ты что! У нас вон какой сарай-то крепкий, из пушки, пожалуй, не прострелишь. А волки, они повоют да уйдут. Скучно им зимой-то в лесу, холодно. Вот они к жилью, к домам-то и жмутся. А будут надоедать да спать не давать, так у деда Макара ружье есть. Он их враз укоротит!

— Жалко, — подумав, сказала Оленька.

— Жалко, — согласно кивнула Валентина. — Так ведь дед Макар все равно в них не попадет. Сама ж знаешь, какой он у нас целкий!

Оленька несмело улыбнулась.

— А мама в гости не приедет?

Валентина поджала губы, с трудом удержав тяжелый вздох. Мама…

Доченька-кукушка. С мужем не ужилась, в деревне жить не захотела — подалась в райцентр личную жизнь налаживать. А ребенка, чтоб не мешал, значит, бабушке оставила. Как уж там налаживалась личная жизнь — неизвестно, а только второй год от «мамы» ни слуху ни духу. Бесстыдница. Ну да ладно уж, жива бы была…

А тому, что Оленька при ней осталась, Валентина даже рада была. Одна она у них на всю деревню любимица. Солнышко их, последняя в жизни радость. Почитай, для нее только старики и жили. А так, что им еще на этом свете делать? Только к смерти и готовиться.

Опять же и ребенку в деревне-то лучше, убеждала себя Валентина. Здесь и воздух слаще, и еда хоть и не богатая, зато почти вся своя, чистая, полезная. Хозяйство они всем миром вели более-менее справно, силушка, слава богу, в руках еще осталась, друг другу помогали. А старым да малым много ли надо? Чего в своем хозяйстве не росло, прикупали понемногу в райцентре на смешную пенсию. В общем, жили — почти не тужили. А в городе том что? Вонь машинная да телевизоры дурацкие — от этого здоровья не прибавится.

Плохо только, что не было здесь у Оленьки друзей. Одно старичье вокруг, не с кем в догонялки побегать, в игры ребячьи поиграть. Опять же в школу ей на будущий год. Как-то это у них сладится? До райцентра-то двенадцать километров, а на всю деревню из транспорта только Витькина старая кляча, которую, если ее в телегу запрячь, разве только хромой таракан не обгонит. Одна надежда была, что дочура Татьяна одумается, вспомнит, что у самой в деревне дочка подрастает, которую учить да в люди выводить надо.

— Да нет, Оленька, мама, наверное, не приедет. Дел у нее много в городе. Помнишь, я тебе говорила?

— Помню… — опустив голову, вздохнула Оленька.

— Ну что ж, — Валентина деловито уперла руки в боки, — давай-ка, мы с тобой елочку нашу нарядим!

— Давай! — повеселела внучка. — А игрушки где?

— Знамо где — в сундуке!

Валентина достала из сундука коробку с елочными игрушками. Игрушки были старые. Краски на них выцвели, позолота осыпалась, но других все равно не было. Валентина отдала коробку внучке, а сама задержалась у сундука. Ее внимание привлек клочок серой тряпицы, торчащий из-под старой кофты. Валентина протянула руку и извлекла на свет божий небольшой сверток. С минуту она просто смотрела на него, точно силясь вспомнить, что это такое. Потом у нее на лице проступило какое-то странное выражение: радость пополам с опасением обмануться, найти совсем не то, что ожидаешь.

— Неужто он? — чуть слышно прошептала она. — Это сколько ж лет я его не видела…

Когда Валентина начала медленно и осторожно разворачивать сверток, руки ее слегка дрожали…

Под потолком прозвенел невидимый колокольчик, и сразу вслед за этим негромкий голос устало произнес:

— Номера с восьмого по двенадцатый на вход.

Четыре долговязые фигуры в черных плащах с надвинутыми капюшонами молча поднялись со стульев и бесшумно направились к широкой двери в дальнем конце комнаты. При их приближении украшенная замысловатой резьбой дверь сама собой отворилась, открыв взорам присутствующих клубящуюся стену чуть мерцающего серебристого тумана. Черные фигуры одна за другой шагнули через порог и бесследно растворились в молочной пелене. Дверь закрылась, все оставшиеся в комнате вздохнули с нескрываемой завистью.

На расставленных вдоль стен массивных деревянных стульях с высокими спинками расположилось десятка полтора странных и в большинстве своем страшных существ. Бледные индивидуумы с неестественно яркими кроваво-красными губами и мрачно горящими глазами занимали места подальше от единственного окна, в которое снаружи лился бледный золотистый свет. Какие-то нервные личности, постоянно ерзающие на стульях и стискивающие кулаки, то и дело бросали на окружающих безумные взгляды, полные едва сдерживаемого бешенства. При этом их руки и ноги начинали судорожно подергиваться, лица искажались совершенно зверскими гримасами, а кожа темнела и мгновенно покрывалась короткой серой щетиной. Через несколько мгновений им удавалось взять себя в руки, чтобы минуту спустя вновь начать борьбу с распирающими их жуткими страстями.

Парочка оживших мертвецов поминутно поправляла полуистлевшие, расползающиеся на глазах остатки одежд и прилаживала на место куски отслаивающейся плоти.

У самой двери в туман, заняв каждое по паре стульев и едва не царапая потолок кончиками острых рогов, расположились два огромных существа совершенно не человеческого вида. Огромные кожистые крылья, сложенные наподобие плащей, скрывали их тела, оставляя снаружи лишь уродливые головы да нижние лапы с мощными когтями, которые время от времени скребли чисто выскобленные доски пола, оставляя на них глубокие царапины.

Рядом с одним из монстров на мягком сиденье стула вольготно расположились шестеро маленьких зеленых чертиков. Они тихо шептались между собой и время от времени начинали кривляться и строить рожи крылатому чудовищу. Гигант флегматично косил на них фиолетовым глазом, и порой, при особо удачных выходках чертиков, его морда кривилась в неком подобии одобрительной усмешки.