— Так почему бы тогда и меня не… того… — осторожно предложил дед. — Сообча-то.

— Тьфу ты нуты! — рассердился гномик. — Ну, вытолкнем мы тебя сообча, а дальше что? Говорю ж тебе: про-явиться-то в Большом Мире ты все равно не сможешь. Потому как НЕ ЖДУТ тебя там!

— Не понимаю я… — вздохнул, помолчав, дед. — Страхов ночных, смерти лютой — ждут. А добра да радости, выходит, нет? Почему так-то?

— Сам не понимаю, — признался гномик. — Хотя соображения кое-какие есть… Думается мне, что люди над миром хоть и хозяйничают, а про себя мыслишку держат, что властвование их, оно не на веки вечные. Что однажды повернется к ним Мир недоброй стороной да властвование это и прекратит. И придется им ответ держать за спесь свою и своеволие. Боятся они, а кто боится, тот сам к себе зло и притягивает.

— А может, и не так все, а проще гораздо, — продолжил гномик, заметив, как дед скептически хмыкнул в усы. — Через всезнание свое мнимое да своеволие безнаказанное разучились люди удивляться да радоваться. Очерствели души людские, коростой покрылись. И через коросту эту мало что из окружающего Мира пробиться может. И скучно душам людским под этой коростой, хотят они в Мир выглянуть — а не могут, не умеют уже. И ждут они, когда снаружи хоть что-нибудь пробьется. Да вот беда — чудеса добрые да радостные достучаться до души человеческой уже не в силах, а вот страх лазейку еще находит. Страх-то, он ведь всегда посильнее был. Так, может, потому люди так и любят себя пугать, что хоть через страх связь свою с окружающим Миром чувствуют, и помогает этот страх им хоть на время живыми себя ощутить…

— Но ведь дети же там, — дед перешел на просящий тон. — Они-то как же без сказок, без чудес добрых?

— А у них теперь другие чудеса. Нынешнее дитятко как услышит «Дед Мороз», так о чем подумает? О тебе? Да как бы не так! О картинке в телевизоре оно подумает, вот о чем! Кто из детей-то нынешних слышал, как вьюга воет, как дождь шумит? Не слышат они, как листочки шелестят, как птички поют, как ручеек звенит… и ведь не делось все это никуда, а только неинтересным для них стало. У них ведь теперь все мысли о телевизорах, о компьютерах да о «музыке» своей. Бум-бум, бум-бум, бум-бум… — Гномик поморщился как от зубной боли. — И в подарок им теперь не игрушка плюшевая нужна, — девочка прикрыла зайчика ладошкой, — …и не книжка интересная, а игра електронная, телефон с сотами али что навроде того.

— Так что же, это скоро здесь вместо нас покемоны да телепузики с напланетянами сидеть будут? — с горечью в голосе поинтересовался Дед Мороз.

Гномик посмотрел на него с веселым интересом.

— Интересуешься, значит, тем, что в Большом Мире творится? Тоже, я гляжу, словечек нахватался!

Дед покосился на внучку и угрюмо насупился.

— Нет, телепузики здесь сидеть не будут. Потому как у них свой мир имеется вир-ту-аль-ный, — по слогам выговорил гномик. — И наш им без надобности. Да и Боль-шой-то им не шибко нужен. Коли дальше так пойдет, как сейчас, так скоро телепузики эти и без людей прекрасно обойдутся. В отличие от нас…

— Так что ж делать-то теперь? — сокрушенно вопросил дед.

— Жить да радоваться, — вздохнул гномик. — Про тебя-то люди еще вспоминают, и память эта тебя в теле держит. А здесь, в Ближнем Круге, если подумать, не так уж и плохо. Травка зеленеет, солнышко светит. Хоть и не ярко, но все же. Мы вот с тобой сидим, разговоры разговариваем, кричишь ты на меня, а подумал бы, каково сейчас феям да эльфам лесным, фавнам всяким да кентаврам с русалками! А лешие? А кикиморы? А скольких еще перечислить можно! Они-то, почитай, уж все в Дальнем Круге. И давно. И возврат им вряд ли будет. Да что говорить, я сам-то, наверное, последний домовой здесь и остался! А ведь в Дальнем Круге не побеседуешь и на солнышке не погреешься. Нету там солнышка!

Дед Мороз строго глянул на гномика и сделал ему знак, указав глазами на притихшую внучку. Домовой в ответ лишь махнул крошечной ладошкой: она, мол, и без нас давно уже все знает. Дед помолчал, потом хлопнул себя ладонями по коленям, крякнув, поднялся со стула и подхватил свой мешок.

— Ладно, не будем тебя попусту отдел отвлекать. Ты уж извини, если что не так.

— Да чего уж…

— Пойдем, внучка, чего тут зазря просиживать.

Девочка задержалась немного, протянула плюшевого зайца домовому.

— Вот возьми, дедушка, д ля деток твоих иль для внучков.

Домовой обеими руками взял игрушку.

— Спасибо тебе, Снегурочка.

— Можно мы на будущий год опять придем? — тихо спросила девочка.

— Да приходите, конечно! Кто ж вам запрещает.

Девочка нерешительно потупилась, потом искоса стрельнула глазами на гномика.

— Скажи, дедушка домовой, а в Дальнем Круге… там страшно?

— Не был я там, милая, — чуть помедлив, ответил домовой. — Не знаю…

Девочка молча кивнула и пошла вслед за дедом. Домовой дождался, пока за ней закроется дверь, и горько усмехнулся:

— Но скоро узнаю. Да только рассказать тебе, девонька, уже не смогу. — Он посмотрел зайцу в глаза. — И нету у меня ни деток, ни внучков. Один я остался…

Гномик спрыгнул со стула и, прижимая к груди дареную игрушку, понуро побрел к своей дверке…

Валентина, затаив дыхание, отвернула последний уголок ткани и с облегчением вздохнула. У нее на ладони лежал маленький плюшевый медвежонок. Потертая «шкурка» медвежонка выцвела от времени, на животе красовалось большое чернильное пятно, и все же игрушка не выглядела старой или заброшенной. Глазки-бусинки, точно живые, с укором смотрели на Валентину. Казалось, медвежонок вот-вот моргнет и скажет: «Что ж ты, девочка Валя, совсем про меня забыла?»

Валентина удивленно покачала головой и пробормотала себе под нос:

— Все такой же. И откуда взялся? Ведь не было его здесь, точно помню. А я уж думала, ты совсем потерялся, — шепотом попеняла она игрушке. — Ну да ладно. Кстати вернулся. Будешь внучке подарочком.

Валентина подула медвежонку на мордочку, и сослепу ей показалось, что игрушка недовольно сощурила глазки. Услышав за спиной шаги внучки, Валентина быстро набросила на медвежонка тряпицу.

— Бабушка, а Дед Мороз придет?

Валентина посмотрела на сверток в руке и, улыбнувшись каким-то своим мыслям, кивнула:

— Придет, Оленька, обязательно придет…

Павел АМНУЭЛЬ

ВЕТВИ

повесть

— Басс, — сказала Памела, заглянув в комнату, где муж смотрел, как на экране компьютера бьются созданные им полчаса назад рыцари неизвестной страны. — Басс, — повторила Памела, потому что Себастьян не отрывал взгляда от не очень удачной компьютерной анимации, — ты можешь меня выслушать?

Себастьян Флетчер повернулся к жене.

— Я тебя всегда внимательно слушаю, моя милая, — сказал он, улыбаясь, но улыбка не обманула Памелу. Муж вторую неделю бился над пятиминутным клипом, придумывая положения, движения, выражения лиц персонажей — он был недоволен собой, и шеф его тоже был недоволен, а то, что заказчика показанные отрывки вполне устроили, ничего не значило: и Себастьян, и Мэтью Грин, его начальник, прекрасно понимали, что работа только начинается, и потребуется еще не одна неделя, прежде чем, глядя на движения персонажей, можно будет сказать сакраментальное: «И вот хорошо весьма».

— Я нашла синяк на спине Элен, чуть ниже левой лопатки, — сказала Памела.

Себастьян нажатием клавиши остановил изображение, битва превратилась в неподвижную картинку, батальное полотно, нарисованное торопливой рукой не очень старательного художника.

— А… другие? — спросил Себастьян.