На кладбище было тихо и безлюдно, шелестели от ветра деревья и бумажные венки. Жалкая кучка женщин окружала вырытую могилу. Горшков переводил взгляд с одного лица на другое. Лилия стояла поодаль с бесстрастным лицом, подняв воротник черного плаща. Зилова усиленно терла глаза кружевным платочком, безуспешно пытаясь выдавить слезы. Мимоза, будто озябнув, прижала руки к груди, глаза ее влажно блестели. Роза стояла у самого края могилы и неотрывно смотрела на лицо покойной с каким-то странным выражением любопытства и страха. Чего она боялась? Что покойная воскреснет? Уличит ее в чем-то? Лишь Христина беззвучно рыдала и не скрывала скорби. Гвоздевой и Пышкина не было. Боковым зрением Горшков увидел, как за спинами женщин прошел Сеня, как старательно он избегал попасться на глаза Незабудке, хотя та упорно глядела в землю. Слишком бесстрастной казалась Лилия! Слишком любопытной выглядела Роза! Сотрудник похоронного бюро уже заколачивал крышку гроба, когда вперед выступила Ромашка — Раиса Максимовна Шкаликова, вспомнил Горшков и еще раз поразился меткости и точности прозвищ. «Как мазки художника!» — восхитился он. На слегка обрюзглом лице поэтессы пятнами цвел румянец.

— Я хочу прочитать стих. Нехорошо, когда человека хоронят молчком, — она пошатнулась.

Тут все поняли, что женщина пьяна и еле держится на ногах. Но никто не решился ее как-то остановить, потому что по-человечески она была права. Кое-кто стыдливо опустил голову. Христина перестала рыдать и с надеждой и благодарностью смотрела на Ромашку.

— Однажды, может, год, а может, два назад эта женщина спасла мне жизнь. Я возвращалась поздно вечером от друзей, была немного пьяна, и два подонка, угрожая мне ножом, пытались ограбить меня. Когда они обшарили мою сумку и меня всю, они страшно разозлились, ничего не найдя, и, наверное, ударили бы меня ножом. Я не могла сопротивляться, один держал мне руки за спиной, а кричать я боялась. Не знаю, откуда она появилась на той глухой улице. Она подошла, достала из сумочки пачку денег и сказала: «Это все, что у меня есть. Отпустите эту женщину и уходите. Я ничего не видела и не узнаю вас». Один из них выхватил деньги, и они убежали, прихватив с собой мой кошелек с трешкой. Я запомнила ее лицо — это была она, — и Ромашка кивнула в сторону гроба. Я больше никогда не встречала ее, и вдруг она мертва. Я сейчас только сочинила: Благодарность не знает предела. И покойной скажу я: — Прости, что тебе я помочь не сумела, не сумела от смерти спасти.

Горшков едва успел подхватить Ромашку, иначе она упала бы в вырытую могилу. Женщина вцепилась в него и зарыдала в голос. Послышались всхлипы и рыдания остальных женщин, по крышке гроба застучали комья твердой земли.

Тихо и молча все разошлись. Горшков, крепко держа Ромашку под руку, тоже направился к воротам. Не думал, не гадал, что свалится на него такая обуза: пьяная женщина.

— Где вы живете?

Она, еле шевеля языком, назвала адрес и совсем отяжелела, видимо, ее развезло. Пришлось остановить машину. Чуть не волоком он поднял ее на третий этаж, позвонил в дверь. Никто не открывал.

— Раиса Максимовна, у вас дома кто-нибудь есть?

Она посмотрела на него мутным бессмысленным взором.

— А ты кто такой?

— Я ваш почитатель.

— А-а-а. Это ты меня напоил, что ли?

— Я вас домой проводил. Никто не открывает.

— Некому открывать. Ключ у меня в сумке, сам открой. Спать хочу…

Отпустив ее, он пошарил в старой ободранной сумке, нашел ключ, вставил в замочную скважину и услышал за спиной глухой удар. Он резко обернулся: Ромашка сидела на полу, привалившись к стене.

— О, черт, — ругнулся он и открыл дверь.

— Рюмашка, ты? Шалава шатучая… — раздался громкий низкий голос.

Горшков с трудом втащил женщину в квартиру, закрыл за собой дверь, прошел через узкий коридор в кухню, откуда шел голос. В инвалидной коляске сидела женщина, очень похожая на Ромашку, но моложе.

— А ты кто такой? — грубо рявкнула она. — Грабитель, что ли?

— Я Раису Максимовну привел, она немного пьяна…

Раздался смех, напоминающий хрюканье.

— Благодетель какой! Да Рюмашка — алкашка и всегда пьяна. Только на блядки трезвая ходит, там деньги платят.

— А вы кто будете? — Горшков вдруг оробел, чего с ним давненько не бывало, разве когда прокурор распекал.

— Сестра я, погодки мы, Риммой меня звать, — ее тон показался почти любезным. — Поди, валяется на полу? Там раскладушка в коридоре, бросьте ее туда…

— А вы как же? — по неподвижности нижней части туловища он понял, что женщина парализована.

— Нам не привыкать горе мыкать, — она сделала ударение на последнем слоге.

Горшков уложил Ромашку на раскладушку, укрыл стареньким прохудившимся пледом. В квартире царила нищета. Он вернулся в кухню, осторожно присел на шаткую табуретку.

— Люблю я ее, непутевую, одна она у меня, и за отца, и за мать. Мать родила нас незнамо от кого, а как поняла, что я инвалид, так и сбежала, бросила нас обеих. Спасибо добрым людям, определили нас в казенные учреждения, а квартиру эту сохранили за нами до совершеннолетия. У Райки талант оказался, стихи она стала сочинять, печатали их, а как книжку выпустила, деньги большие за нее получила, так и забрала меня из Дома инвалидов, оформила опекунство. Хорошо мы с ней поначалу жили, а потом стали возле нее людишки какие-то тереться, в один голос хвалят, галдят наперебой, а она, добрая душа, и расстилается перед ними. Все, что в холодильнике есть, на стол тащит и за бутылками сама бегает. А они, твари поганые, нажрутся, напьются, иногда и наблюют тут же, иногда и обматерят ее за хлеб-соль. Сколько раз я ей говорила, гони ты этих прохвостов в шею, нет, ничего слушать не хотела. Лестью они ее за горло брали. А я замечала, с каким презрением они смотрели на Райку, когда она не видела. И работа была, и книги были, да пропила она, видать, свой талант, разменяла, как рубль на копейки, да и пустила по ветру. Слишком добрая она, слишком доверчивая, вот и пользовались ею все кому не лень. Попользуются, пока она при деньгах, и в сторону, когда деньги кончатся. Пиявки проклятые. А теперь вот ходит, как нищенка, по редакциям, сует свои давнишние стишки. На мою пенсию, почитай, и живем только, — Римма с привычной горечью вздохнула. — А все равно не бросает она меня, так и ухаживает, как за дитём малым. Эх, Рюмашка моя непутевая, опять налакалась где-то…

Неловко и неуютно чувствовал себя Горшков в убогом жилище, где когда-то царила Поэзия, а теперь — нищета. В горле застрял комок, и он с трудом выдавил из себя, вытолкнул слова еле-еле:

— До свидания. Мне пора.

— Спасибо, что довел сестренку. Иди с Богом! Я закрою.

Он торопливо вышел из кухни, поднял с пола сумку Ромашки, сунул в нее все деньги, которые были в кармане пиджака, вышел из квартиры и бесшумно затворил за собой дверь.

ДРОЗДОВ

Дроздов долго слонялся по рынку, то появляясь, то исчезая, стараясь не мозолить глаза Розе, торговавшей сигаретами и жевательными резинками. Он заметил, что некоторым покупателям она достает жвачку из кармана фартука и, получая крупные купюры, долго отсчитывает сдачу рублями и трешками. Ничего подозрительного в этом не было. Для постоянных клиентов могли быть более качественные жвачки из капстран, обычным покупателям продавалось обычное дерьмо из бывших соцстран. Ну а крупные купюры обожали все торгаши, чтобы потом с шиком тратить их в барах и ресторанах и кое-где еще, например в Доме свиданий. Наконец Роза посмотрела на крошечные часики-медальон, собрала товар в сумку, вышла к обочине и мгновенно остановила такси. Дроздов сел в следующее и последовал за ней.

Женщина вышла у небольшого, но добротного на вид особнячка в районе частных домов. Дроздов остановил такси через три дома и, чтобы не привлекать внимания, зашел во двор. Уже начало темнеть, когда стукнула калитка особнячка и появилась Роза. Ему показалось, что она бегло глянула по сторонам и быстрым мелким шагом пошла по асфальтированной дороге. Через десять минут она остановилась у входа в кафе, освещенное фонарями, снова бегло оглянулась и вошла внутрь. Дроздов не спеша проследовал туда же.