В комнате, как ни странно, никого не было. «А, сегодня же вечер для тех, кому за тридцать, — с облегчением вспомнила Мила и, не снимая платья, прилегла на постель. — Как жаль эту женщину, Маргариту Сергеевну…»

* * *

— Евгений Алексеич, пришло официальное сообщение из колонии строгого режима. Грозный А. Л. отбывал срок за убийство Пронина В. Г. Главная свидетельница, она же потерпевшая Павлова М. С., категорически утверждала в своих показаниях, которые зачитывались во время судебного процесса, что Грозный А. Л. не виновен в покушении на ее жизнь, что она сама бросилась под второй выстрел, предназначенный Пронину В. Г., желая остановить Грозного А. Л. Она не видела, что Пронин В. Г. уже мертв — с первого выстрела. Десять лет он отсидел в зоне, а пять — на поселении, с ежедневными отметками утром и вечером.

— Вот, значит, как. В зоне писал, а на воле перестал. Хотя воля, конечно, относительная… Десять лет писал безответно!.. Долгий срок для мужчины. Перестал, потеряв надежду? Или была другая причина?

— Задержим и узнаем.

— Так он тебе и выложил всю подноготную. Если судить по лицу на фото, у него характер — кремень. Ну, что ж, приблизительно так я себе и представлял это давнишнее дело, прочитав письма. И след от пулевого ранения сюда вписался. Подлый друг, однако, оказался у Грозного, если он пытался насильно овладеть его невестой. По заслугам и получил. Хотелось бы мне посмотреть на Антона-Атоса вблизи, вот как на тебя сейчас. Такой любовью его любили! Достоин ли?

— Евгений Алексеич, а у меня и сбор информации о жизни Павловой М. С. подходит к концу, — похвастался Сеня.

— Ну и прекрасно, представишь в письменном виде. Завтра похороны, наше присутствие обязательно. И вот что. Ты понаблюдай за Незабудкой, а я возьму на себя «коварный Восток».

— Никак приглянулась вам Роза, Евгений Алексеич? Экзотика! — он щелкнул пальцами.

— Приглянулась мне Мимоза, а не Роза. Ведь то, что она рассказала, в корне меняет версию о причастности Грозного А. Л. И последний свидетель, выходит, не он… Да и показания Пышкина подтверждают это. Пожалуй, для очистки совести встречусь еще сегодня с Фиалкой — Еленой Михайловной Филиковой. У этой мадам нет рабочего телефона. Зилова сказала, что приглашала ее чаще других, так как та сама напрашивалась.

— Но разве не клиенты выбирали гетер? — полюбопытствовал Сеня.

— Не всегда. Иногда полагались на вкус хозяйки, если заказывали по телефону.

— Ясненько. Сервис на высшем уровне.

ФИАЛКА

Елена Михайловна предпочла назначить встречу в ресторане, мило проворковав: «Заодно и поужинаем».

«Почему нет? — подумал Горшков, приводя себя в порядок перед зеркалом возле гардероба. — Заодно и пообедаем». Он вышел из здания прокуратуры и направился пешком в центр — к ресторану «Славянка».

Елена Михайловна уже ждала его в холле, непринужденно облокотившись на перегородку, за которой сидел пожилой гардеробщик. Уверенно, как завсегдатай, повела его к небольшой нише, где стоял столик для двоих. Они уселись друг против друга, женщина взяла меню.

— Не возражаете?

— Ради бога. Я после вас.

— А я не могу сделать заказ на двоих? — кокетливо улыбаясь, спросила она.

— Боюсь, у меня не такой изысканный вкус, как у вас, и не слишком широкие финансовые возможности, — отшутился Горшков и чуть строже добавил: — К тому же у нас не свидание, а почти официальная встреча.

— Ну что ж, как вам угодно. — И она сделала заказ только для себя.

Горшков довольствовался вторым блюдом и бутылкой минеральной.

— Жаль эту женщину, правда? — аккуратно промокнув салфеткой рот, сказала Елена Михайловна. — Я как-то мельком видела ее, когда она входила в третий номер. Красивая, хотя, на мой взгляд, слишком грустная. Мужики, наверное, за ней увивались. Жаль, жаль.

По лицу, однако, нельзя было сказать, что она и вправду жалела совершенно незнакомого ей человека. Оно было округлым — с узким лбом, на котором живописно размещались черные кудряшки, с ниточками выщипанных бровей, правильной формы носом с едва заметной горбинкой и красиво изогнутым пухлым ртом гурманки и сладострастницы. Выделялись на нем глубокие темные бархатные глаза, изредка мерцавшие фиолетовой искрой. Эта женщина могла быть любой национальности, и лишь легкая, милая картавинка выдавала ее еврейское происхождение. Вся она — с ног, обутых в изящные лакированные лодочки, до ногтей, покрытых сиреневым, в тон платью, лаком, — была ухожена как великосветская дама или высокооплачиваемая содержанка.

— Елена Михайловна, позвольте вопрос?

— Ну, разумеется. Ведь мы и встретились для этой цели, не так ли? — она сощурилась не без лукавства.

— Умершую вы видели мельком. А остальных? Может, вы знаете кого-то из тех, кто собирался вчера в кабинете Матильды Матвеевны?

Он уловил мгновенное замешательство на ее лице: будто тень промелькнула. И тут же — кокетливая улыбка, быстрый взгляд из-под полуопущенных ресниц.

— Ну, что вы! Это женщины не моего круга.

— У вас есть свой круг?

— О да! Жены генералов, майоров, полковников…

«Да, эта пташка высокого полета», — с иронией констатировал Горшков.

— Простите за нескромный вопрос: надо полагать, вы материально обеспечены?

— Ну еще бы! — она усмехнулась с некоторой высокомерностью. — Если старик обладает таким сокровищем, как я, он должен быть щедрым. Чем, как ни щедростью, можно компенсировать отсутствие мужских достоинств?

«Значит, высокооплачиваемая содержанка, праздная и готовая от скуки на любые авантюры», — подумал Горшков и спросил:

— Значит, не нужда вас привела в Дом свиданий?

— Значит, нет, — она откровенно насмехалась. — Меня привела скука, ну, и поиски мужских достоинств…

«И порочные наклонности, — мысленно добавил Горшков. — Почему она замешкалась с ответом? Либо она кого-то знает, но не хочет, чтобы о знакомстве узнал я. Либо кого-то увидела неожиданно, не зная, что они посещают одно место. В любом случае кроется тайна, которую она не выдаст. Разве только обнаружится случайно. Но кто это мог быть? С кем и где пересеклись ее пути? Кроме Лилии почему-то никто не приходит в голову. Но где они могли познакомиться?»

— Елена Михайловна, вы не курите? — вдруг спросил он.

— Не-ет… — Она опять слегка замешкалась с ответом, бросила на него подозрительный взгляд и спросила: — А что?

— Да так, — добродушно улыбнулся он. — Красивой женщине даже курение идет. Ну, и от скуки…

— Разве что, — она кокетливо склонила голову к левому плечу. — Может, угостите сигареткой?

— Увы, — он развел руками, — никогда не курил.

Он шел домой, и какая-то неуловимая мысль сверлила голову: что-то в этой женщине было не так, особенно это проявилось, когда они вышли из ресторана и Горшков стал ловить такси для Филиковой. Он с удивлением заметил, как лихорадочно заблестели ее глаза, как она беспрестанно облизывала сохнущий рот, а руки нервно теребили сумочку. Наконец она с явным облегчением уселась в свободное такси и даже изобразила подобие любезной улыбки на прощание.

«Черт возьми, может, она психопатка и была на грани истерики? Но почему? Неужели мой последний вопрос привел ее в такое состояние?» Из дома он позвонил Дроздову.

— Извини, что беспокою. Планы слегка изменились. Кроме Незабудки, тебя в лицо никто не знает, так?

— Та-ак, — удивленно протянул Сеня.

— Ты на кладбище не выпячивайся, а находись в тени, изображай любопытного прохожего, и глаз не спускай с Розы. Есть у меня подозрение, что не только сигаретами она торгует возле рынка. И не это ее основное занятие. Ты должен проследить за ней и, если повезет, выследить, где она бывает вечерами и чем занимается. Справишься один?

— Постараюсь, Евгений Алексеич, — бодрым голосом заявил Сеня.

— Будь осторожен. Пока!

РОМАШКА