— Человек с бородавкой у большого пальца.

Он очень старался быть сдержанным, он уже не мог позволить себе роскошь ошибаться, а из нее, от страха, полезла обычная уличная торговка:

— Иди к черту. Я ничего не знаю.

— Слушай, девочка, если хочешь загреметь за хранение наркотиков, можешь мне не отвечать.

— А где наркотики? — Пася нервно растянула губы, показались кончики зубов, измазанные розовой помадой. — Где?

— У тебя наркотики.

— Где у меня?

— Здесь, в квартире. Главное, поискать как следует.

— Эти придурки тоже искали. Все перерыли и ничего не нашли.

— Эти придурки ничего не нашли, — согласился Сушеницкий. — На то они и придурки. А я найду.

Он устало протянул руку к настенному календарю и устало подмигнул:

— Есть один старый народный способ.

Пася переменилась в лице, дернулась всем телом.

— Ты куда, сволочь?

Сушеницкий перехватил ее руку, задержал и приподнял календарь. Под ним липкой лентой к стене были прикреплены две небольшие папироски.

— Вот они голубчики-поросята.

— Не трогай, гад.

— Но-но-но! — Отлепил папироски, взвесил на ладони: — Лет на восемь тянет.

— А ты докажи, что у меня взял.

— А я и доказывать не буду. Менты еще найдут. Им только зацепиться. А мне нужно всего лишь имя. Ну?

Пася помолчала, вздохнула — вздох получился грузный и тяжкий, — для нее круг замкнулся, вокруг были тупики с одним узеньким проходом, и она тихо произнесла, боясь, что и этот проход закроется:

— Алкалоид.

— Как? — не расслышал Сушеницкий.

— Алкалоид. Так он себя называет.

— Откуда ты его знаешь?

Ей не хотелось отвечать — это было видно по ее лицу, по ее напрягшимся мышцам и побелевшим губам. Она уступала судьбе и Сушеницкому:

— Жостер привел. Сказал, что Алкалоид будет у меня жить. Я была не против. Он хорошо платил. Тем более приходил редко. Но всегда без предупреждения.

— А сегодня утром он пришел с Дедовником?

— С тем парнем? — Она снова вздохнула, и уголки ее губ опустились еще ниже, разговор по-прежнему был для нее неприятен. — Нет, он пришел без никого. Принес фотоаппарат. Приказал спрятать. Потом заявился тот, второй. Я ушла в спальню. Они о чем-то беседовали на кухне. Потом меня позвал Алкалоид. Он был уже один.

— Ты не спросила, куда делся Дедовник?

— Тогда я подумала, что он ушел. А вообще, Алкалоид не переносит вопросов. Он просто сказал: «Дай мне сетку». Загрузил ее пустыми бутылками и выскочил как ошпаренный. А через минуту и ты влетел.

— Ты слышала шум? Драку?

— Когда?

— Когда они разговаривали на кухне.

— Я слу-ша-ла при-ем-ник. — Ответила по слогам, подчеркивая полную свою непричастность, отвернулась и объяснила: — Алкалоид не любит, когда я сижу тихо. Боится, чтобы я не подслушивала.

— А где он живет?

— Понятия не имею.

— А когда он обещал вернуться?

— Не интересовалась.

— А фотоаппарат?

— Приказал держать, не продавать. А эти козлы забрали. Он меня теперь убьет.

— Но где-то же его можно найти?

— Откуда я знаю?! — Пасино терпение лопнуло, как раздувшийся воздушный шарик. Из нее полетели слюна и злость. — Чего пристал?! Ты у Джидды спроси. Ее Алкалоид Жостеру подарил. Этой проститутке все известно!

Сушеницкий кивнул и быстро направился к выходу. Пася вытаращилась на него, не веря, что он уходит просто так. Но остановить его побоялась и только безнадежно крикнула:

— Травку верни!

Не оглядываясь, Сушеницкий взмахнул кистью, прощая этому дому все грехи:

— Бог вернет.

— Подонок! — определила Пася и сплюнула.

2

Его сюда не пускали. Но он вернулся.

Дверь отворилась сама — Сушеницкий лишь тронул ее рукой, и она мягко отошла в сторону. За ней открылся вид на сумрачную прихожую с потемневшими деревянными панелями, с пустым шкафом для верхней одежды и протертыми красно-синими дорожками. Из дома не доносилось ни звука, и это могло означать новые неприятности. На всякий случай Сушеницкий замешкался на крыльце, еще раз прислушался и огляделся: сад, посаженный некогда молодым Душицыным, был безлюден и безмолвен, а в лучах заходящего солнца казался особенно мрачным. Предвечерний ветер колыхнул черными ветками и пошевелил на садовых дорожках листьями. Снова настала тишина, как на самом краю света. Сушеницкий вздохнул поглубже и вступил в дом.

Неуютная темная прихожая, в которой никак не хотелось задерживаться, быстро перешла в длинный коридор — пыльный и загаженный. На стенах — пустые рамы без картин, на полу в одном месте свалена куча старого белья, в другом — сложенные стопками книги.

Коридор привел в обширную гостиную: полутемную, опустевшую, без мебели, лишь у окна — небольшой стол и постаревший стул с переломленной пополам спинкой. Сушеницкий вернулся и подергал несколько дверей вдоль коридора, они были заперты и, судя по паутине на петлях, давно не открывались. По деревянной лестнице, некрашеной и облезлой, поднялся на второй этаж, на площадку из неструганых досок. Сразу возле лестницы — белая дверь, очень похожая на больничную. Толкнул ее и оказался в спальне: туалетный столик с зеркалом, два стула, кровать. На кровати, закутанная с головой в старое черно-зеленое одеяло, свернулась женская фигура. Сушеницкий поставил стул ближе к кровати и сел, как выдохнул.

Из-под одеяла выполз тихий голос:

— Это ты?

Сушеницкий понял, что спрашивают не его, а Жостера.

— Нет. — Помолчал и добавил: — Он погиб.

— Я так и знала. — В ее голосе не было ни удивления, ни страха, только сухое потресканное безразличие.

— Его убил Алкалоид. — Сушеницкий рассчитывал, что это известие возмутит Джидду, подтолкнет к откровенности. Но женщина промолчала. Ей в самом деле все равно?

— Джидда, — позвал Сушеницкий.

Она продолжала молчать.

— Джидда, — настойчивее повторил Сушеницкий, — Джидда. — Он попытался пробиться к ее сознанию и, глядя на запыленные обои, ждал ответа. Наконец, через минуту тишины, она, не снимая одеяла, приглушенно поинтересовалась:

— Ты кто?

— Я? — он удивленно двинул губами. — Я тот, кто пришел сказать тебе, что Жостер не вернется.

— Ты из милиции?

— Нет. Я ищу Алкалоида.

Она вздохнула:

— Ты его не найдешь.

— Почему?

— Его никто не может найти.

— Я найду.

Под одеялом ему опять не поверили, зашевелились и спросили:

— Как погиб Жостер?

— Его сначала оглушили. Кастетом в правый висок. А потом ударили ножом в сердце.

— Он не мучился?

— Не успел.

Джидда отбросила одеяло и села на кровати: худое истощенное лицо, скулы туго обтянуты кожей, нос кажется длинным, а профиль некрасивым. Она поправила тонкими пальцами тонкие немытые волосы, прямые, будто растянутая черная проволока.

— Я ему повторяла, несколько раз повторяла, что так и будет.

— Ты знала?

— Да, знала, — Джидда зло глянула на Сушеницкого. — Знала и говорила. Но он меня не слушал. Он хотел, чтобы я больше не нуждалась… — она запнулась, поискала нужное слово и продолжила после секундного замешательства: —…ни в чем.

— Ты хотела сказать «не нуждалась в наркотиках»?

Глаза Джидды мимолетно скользнули по лицу Сушеницкого, потом куда-то в сторону, вниз. На лице вспыхнула растерянность и тут же пропала, сменилась раздраженностью, гневом, но и они куда-то быстро исчезли. Джидда осунулась, ее плечи опустились, и она сразу постарела на много лет.

— Сегодня ночью я приняла последнюю порцию, — призналась она. — Больше у меня ничего нет. На рассвете начнется ломка. Долго я не выдержу и, наверное, вскрою себе вены. Я уже представляла себе, как это будет.

— Тебя Жостер приучил?

Она не захотела отвечать. Сушеницкий уточнил:

— Алкалоид?

Она опять молчала — долго и отрешенно, словно в спальне осталась одна. Сушеницкий помолчал вместе с ней и осторожно спросил:

— Где мне его найти?