Три мусорных бака, черные — то ли обгорелые, то ли грязные — и вечно сумрачные, умеющие хранить любые тайны. Сушеницкий переместился за эти баки, они позволили ему подойти незамеченным еще ближе к машине, но это мало что дало: он увидел лишь рассыпанный по земле мусор и услышал безмолвие. Слабый ветерок коснулся лица чем-то прохладным, но у фургона — никакого движения. Сушеницкий сглотнул от напряжения и чуть не упал, зацепившись за чьи-то ноги.

Между баками лицом вверх лежал человек. О том, что это Жостер, Сушеницкий догадался сразу, хотя он и не был похож на свои собственные фотографии. Жостер был убит ударом в сердце — рукоятка ножа торчала из груди. Возле правого виска был хорошо виден прямоугольный кровоподтек. Сушеницкий вздрогнул и оглянулся: ему вдруг показалось, что кто-то сзади поднимает нож. Но никого не было.

Он стер со лба холодную испарину, сфотографировал мертвого Жостера и двинулся к машине, понимая, что опоздал окончательно и никого из живых застать здесь не получится. У фургона сделал по одному кадру: кабины, двух убитых и пустого кузова. Зашел с другой стороны и заснял машину на фоне черных баков. Хотел сфотографировать весь двор и не успел, помешал женский крик:

— А-а-а!

Этот голос как напильником прошелся по позвоночнику; Сушеницкий дернулся и резко развернулся, ожидая худшего. У подъезда стояла молодая женщина — пышная и высокая, будто торт с кремом. Она беспомощно разводила руками в стороны, дико вращала глазами и орала:

— А-а-а! Укра-а-али! А-а-а!

На балконе второго этажа появилась еще одна женщина в серой ночной рубахе. Словно спросонья, она неторопливо оглядела двор, послушала крики и лениво поинтересовалась:

— Чего орешь?

— Ребеночка оставила… вот здесь… а его украли…

— Вон твой ребеночек, за скамейкой. А она разоралась. Смотреть надо лучше.

Молодая женщина нервно ойкнула, встрепенулась всем своим большим телом и радостно схватила бело-розовый сверток.

— Чего ж ты его так бросаешь, курица? Могла бы и коляску купить.

— А я его в коляске оставляла.

— А коляска где?

— Украли коляску, — удивленно произнесла молодая мама, но тут же махнула рукой: — Ну и пусть. Главное, ребеночек нашелся. Ух ты, мой хорошенький. А колясочку мы себе и новую купим. Прявдя? — засюсюкала она младенцу и скрылась в подъезде, медленно растворившись в его темноте.

А женщина на балконе никак не могла успокоиться, она размахивала своими длинными, как крылья, руками и продолжала выкрикивать возмущения в опустевшее пространство:

— Сволочи! Коляску украли, а ребенка бросили. Сволочи! Настоящие сволочи!

Сушеницкий застыл, огорошенный: коляска… мужчина с коляской… «Осторожней!»… бородавка возле большого пальца… такая же рука, такая же бородавка и сетка с бутылками… там — убитый Дедовник, здесь — убитый Жостер… тот же кровоподтек у виска…

Резко, будто спринтер со старта, Сушеницкий рванулся вперед — он не думал о том, что его могут принять за убийцу, бегущего с места преступления. Выскочил из арки, повернул направо, пробежал метров сто и наткнулся на детскую коляску.

Коляска стояла опустошенная, без ничего, если не считать коричневого бутылька на самом дне. Он валялся раскрытый, вокруг него расползлось коричневое мокрое пятно, а в самой коляске был хорошо слышен запах жженой пробки.

Глава пятая

1

Знакомая Пасина дверь. Почти родная.

Сушеницкий позвонил, еще раз позвонил, оглядываясь в ожидании. Услышал, что дверь открылась, и повернулся, раскрыв рот для первой фразы. Но ничего сказать не успел. Увидел кулак, поросший черными волосками, — удар! — и почувствовал, как его несет спиной вперед. Он бахнулся о противоположную дверь, вскрикнул и сполз на резиновый коврик. В глазах образовался легкий туманец, какой обычно бывает среди домов в утренние часы, и сквозь него стал просачиваться человек.

Человек оказался невысок и квадратен, с небольшим мятым носом и верхней губой, чуть подвернутой кверху. Он надвинулся на Сушеницкого, взял его за грудки, приподнял и спросил:

— Ты к кому?

Сушеницкий тряхнул головой, разгоняя туман и открывая путь словам. Слова — одно за другим — постепенно до него добрались, он осознал услышанное и хрипло ответил:

— К Пасе.

— Ну, заходи, — и швырнул Сушеницкого к открытой двери.

Быстро перебирая ногами, Сушеницкий пробежал площадку, короткую прихожую и, не имея возможности затормозить, ляпнулся в стенку, в календарь с голой девицей, сидящей среди васильков, лютиков и бог знает какой там травы. Невольно вырвался стон, Сушеницкий сплюнул прямо на календарь и выругался. Ему на плечо легла рута, оторвала его от стены и развернула.

— Ты кто?

— Это друг Жостера, — объяснила Пася. Она стояла рядом, кутаясь в свой измученный халат, который был одного цвета с ее лицом. — Он Жостера ищет. Слышишь, Дуб?

— Не твое дело, — огрызнулся Дуб. — Это правда? — уже более миролюбиво переспросил он у Сушеницкого.

Сушеницкий еле кивнул: у него после прыжка с лестницы ныла шея и болело плечо, а теперь начало дергать под левым глазом.

— Жостера здесь нет. — Дуб отпустил плечо Сушеницкого, но от этого плечу легче не стало.

— Я Жостера нашел. — Сушеницкий скривился: начали болеть лицо и губы, произносить слова стало труднее, а произносить их было необходимо. — Жостер погиб. Его зарезали. — Он пожевал, пробуя, цела ли челюсть. — Меня теперь интересует, кто это сделал.

— Ты думаешь, это сделал кто-то из нас? — Глаза Дуба подозрительно сузились.

— Я ничего не думаю.

— Зачем тогда сюда приперся?

— Я зашел поговорить с Пасей. — Сушеницкий пытался беседовать как можно нейтральнее, добавляя в голос успокаивающих интонаций. — Я просто хочу поговорить с Пасей.

— Поговоришь, — пообещал Дуб. — Но ты ввязался в паршивое дело. Из таких дел живыми не выходят.

— А что это за дело такое? — невинно поинтересовался Сушеницкий.

Дуб развел поднятыми руками.

— Я об этом ничего не знаю и знать не желаю. И считай, что мы с тобой не виделись никогда в жизни. А ударился ты о ступеньку, когда поднимался сюда. — И громко крикнул в глубину квартиры: — Нашел?!

Слева, со стороны спальни, пригнувшись в проеме двери, появился высокий парень, худой и смуглый, будто высушенный на солнцепеке, в нестираных джинсах и коротенькой курточке из желтой искусственной кожи. В руках он вертел фотоаппарат с длинным объективом и две пачки денег.

— Травки нигде нет, — парень осклабился. — Но я отыскал вот это.

— Скоты! — Пася рванулась к деньгам, но Дуб успел схватить ее за предплечье и вывернул руку назад. — А-а-а! Скоты! Отпус-ти-и-и!

Дуб швырнул ее на стенку:

— Заткнись! — и ткнул кулаком в почку. Пася охнула и тихонько завыла. — Я тебя на первый раз прощаю. Фотоаппарат и деньги забираем в счет долга. Но если еще раз зажмешь товар, тебе будет плохо. Очень плохо. — Он повернулся к Сушеницкому: — А с тобой мы не виделись.

— Никогда в жизни, — охотно отозвался Сушеницкий.

Дуб осмотрелся, словно проверяя, ничего ли не забыл, и покинул квартиру — грозно и безразлично, будто линкор чужую бухту. Его двухметровый напарник последовал за ним, шаркая длинными ногами.

— Скоты! Вот скоты! — причитала Пася. — Последние деньги, забрали последние деньги… а фотоаппарат не мой… не мой, слышишь? — Она всхлипнула. Но Дуба уже не было, коридор опустел, дверь хлопнула, не принимая возражений.

Пася, вытирая слезы, оглядела Сушеницкого:

— А тебе чего надо? Думаешь, убила твоего дружка?

— Убил его другой человек. — Сушеницкий повел плечами, пробуя мышцы спины. — Как его зовут?

— Кого? Дуба?

— Не валяй дурака, — Сушеницкий болезненно скривился, терпеть все это уже не было сил. — Того, кто оставил тебе фотоаппарат.

— Никто мне не оставлял.

— Того, кто ушел от тебя с сеткой пустых бутылок.

— Кто-о-о?!