— Алкалоида? — она удивленно подняла глаза, будто впервые слышала это имя.

— Его.

— Этого никто не знает. — Она устало опустила руки, они провисли между колен, и Сушеницкий увидел среди вен мириады красных точек.

— А как ты с ним познакомилась?

— Его привел Жостер. Был хороший вечер. — Какие-то яркие воспоминания мелькнули под ее веками. — Мы пили вино. И танцевали.

— Что он рассказывал о себе?

— О себе — ничего. Он шутил, смеялся и все время со мной танцевал. Я не думала тогда, что он втянет Жостера в это дело.

— Почему Жостер согласился? — Сушеницкий спрашивал и боялся, что она откажется отвечать. Но она ответила:

— Из-за меня. Алкалоид сказал ему, что даст «жидкости» ровно столько, чтобы мне хватило на десять лет. — В ее голосе появилось равнодушие патологоанатома: — Больше я все равно не протяну.

— Да-а, — Сушеницкий невольно огляделся, — если бы старик Душицын видел все это…

— Душицын?! — настоящая злость выплеснулась через край. — Много ты знаешь о Душицыне!

Сушеницкий притих, он понял, что за этим должно что-то последовать. Он решил подождать — и не ошибся. Джидда негромко произнесла:

— Душицын первым дал мне свою «жидкость». Он еще не представлял, как она действует. Он разбавлял ее, перегонял, соединял с другими компонентами и давал пробовать своим знакомым и сотрудникам. Сам он ничего не пил. Он боялся. — Она задумалась, еще раз сверяясь со своими мыслями. — Теперь я знаю, он боялся. Меня он угощал раствором «номер пять». Это оказалось наркотиком. Через два месяца я уже сидела крепко. Через полгода я устроила ему первый скандал. Я заявила тогда, что если он перестанет давать мне «жидкость», я расскажу всем, как он превратил меня в наркоманку. — Она сглотнула и этим движением перескочила несколько месяцев своей жизни. — Он застал меня и Жостера, когда тот делал мне укол. Я сказала старику, что это он виноват. И что он теперь будет приносить мне «жидкость». Я бросала слова прямо ему в лицо. Он стоял бледный и некрасивый.

— Он испугался?

— Испугался, — подтвердила Джидда. — Но я теперь не уверена, чего больше. Или того, что ему грозит скандал. Или того, что его любимое изобретение погубило его любимую женщину.

Смутившись, Сушеницкий кашлянул — подобные расспросы всегда давались ему с трудом, но он продолжил, снизив голос до деликатного шепота:

— Он любил тебя?

— Да.

— А ты любила его?

— Какое твое дело? — Она уставилась в пол, и ее равнодушные слова были порождением ее равнодушных мыслей.

— Действительно, — согласился Сушеницкий, — какое мое дело.

Он поднялся, вытащил из кармана сигареты с травкой и бросил их на кровать к Джидде.

— На! На сутки тут хватит.

Глаза Джидды жадно сверкнули, но она не поверила. Еще раз глянула на Сушеницкого, несмело произнесла, боясь, что счастье, появившись, мгновенно исчезнет:

— Это все мне?

— Тебе.

— А себе не оставляешь? — она смотрела с недоверием, как битая кошка.

— У меня еще найдется, — успокоил ее Сушеницкий и отвернулся, чтобы уйти.

3

Вечер становился невыносимым. Он начал излучать опасность.

Сливаясь с деревом, Алкалоид стоял в саду и видел, как молодой мужчина покинул особняк Душицына. Этот человек встречался сегодня уже в третий раз, и только сейчас Алкалоид вспомнил его: в позапрошлую осень он приходил к ним в лабораторию писать о новых лекарствах. Тогда Алкалоида не познакомили с журналистом, но он на всякий случай запихнул в свою память слово «Сушеницкий». Пять раз попадалась эта фамилия во всевозможных изданиях, а месяц назад ею была подписана большая статья в газете «Криминал». Провожая взглядом Сушеницкого, Алкалоид решил, что три раза за день — это слишком много. Журналист явно идет по тому же пути, что и Алкалоид, и уже не важно, какую цель он преследует: своим движением он может невольно указать на Алкалоида, выдать его, привести к краху всю его работу. Сушеницкий должен умереть — и Алкалоид поставил его в очередь после Джидды.

Прошуршала калиточка, выпроваживая человека. Алкалоид, прислушиваясь к тишине, неторопливо натянул перчатки и, стараясь не отделяться от тени сада, направился к дому.

Дом оказался не таким, каким привык его видеть Алкалоид. Особняк предстал немытым, нечищеным и уставшим — с выщербленными ступеньками на крыльце, разболтанной, словно избитой, дверью и затоптанным паркетом. Алкалоид брезгливо скривился: раньше было по-иному, Душицын дорожил своим жилищем, как особым драгоценным камнем, и даже после смерти старика еще два месяца чувствовалось его незримое присутствие. Но потом Джидда стала активно принимать «пробку», и это ускорило кончину дома.

Алкалоид привычно миновал коридор, безразлично взглянул на опустошенный первый этаж, поднялся наверх по старой деревянной лестнице и появился в спальне. На него никто не обратил внимания: Джидда лежала на спине, раскрытые глаза ничего не видели, лицо было разглажено и бледно. У кровати валялся окурок самодельной папиросы, а на столике точно такая же, только целая, еще ждала своей участи.

Алкалоид раскрыл сумку, выложил из нее упаковочку с одноразовым шприцем и небольшой пузырек. Джидда уйдет в иной мир, как уходят в него тысячи других наркоманов, не оставив после себя ни дел, ни памяти.

Вечерняя синева коснулась кончика иглы, игла опустилась в пузырек и втянула в себя коричневую жидкость. Алкалоид холодно взглянул на шприц, поднес его к обнаженной руке Джидды и вколол с легким нажимом.

Джидда вздрогнула, будто увидела плохой сон. Алкалоид подождал, вынул иглу и бросил использованный шприц на столик. Девушка задышала тяжелее, прерывистее, но через минуту успокоилась, дыхание стало ровнее и тише. Алкалоид буднично кивнул — так кивают биологи, наблюдая за умирающими белыми крысами, — оставил комнату, прошел по коридору и толкнул вторую дверь по правую руку.

Здесь разместилась небольшая библиотека: шесть стеллажей по периметру, два кожаных кресла, журнальный столик и бронзовая настольная лампа в виде двух переплетенных змей. Алкалоид удивился, что она до сих пор не продана.

На одном из стеллажей находились фотоальбомы — маленькие и большие, красные, черные и зеленые, они были уложены стопочкой и походили на разноцветный слоеный пирог. Алкалоид безошибочно — потому что смотрел его не раз — вытянул альбом со снимками последних лет, перевернул тяжелые страницы.

…Лицо Джидды, еще не тронутое «пробкой»… Джидда и Душицын смотрят друг на друга… Алкалоид и Душицын у раскрытого гаража… Жостер, Джидда и Алкалоид, смеясь, чокаются большими фужерами… Жостер и Джидда… Жостер и Алкалоид… Алкалоид и Джидда… Джидда… Джидда… Джидда…

Он захлопнул фотоальбом, словно закрыл прошедшие годы, и вернулся с ним в спальню.

Джидда лежала смиренная, ничем не обеспокоенная и притихшая. Алкалоид знал, что это — тишина вечная. Но на всякий случай дотронулся до женщины, убедился, что все кончено, уложил альбом в сумку, осмотрелся и без сожаления покинул остывающее жилище.

Глава шестая

1

Навалилось одиночество. Угловатое и тяжелое.

Сушеницкий появился в редакции, но никого там не застал: только пустые пыльные коридоры, закрытые двери, безмолвие и два малознакомых ему наборщика за светящимися компьютерами. Они работали не разговаривая; услышав его шаги, повернулись и долго, но равнодушно посмотрели на него. Сушеницкий опять почувствовал себя никому не нужным, в ответ попытался окатить безразличием компьютерщиков и направился в комнату редакторов.

Его стол стоял пустой и скучный, без единой бумажки и пылинки, как после дезинфекции. Сушеницкий пододвинул к себе телефон, набрал номер Руты, подождал, послушал гудки, отключился и набрал снова. Рута отозвалась — ее голос приплыл издалека, волнами пробиваясь через хрипы и стоны, и до Сушеницкого донеслось: