И вот двое встреченных мною в консерваторском коридоре людей как раз оказались преподавателями вокала (один даже профессор, бывший солист Большого театра). Они отнеслись ко мне на редкость благожелательно. Привели в класс с роялем, позвали аккомпаниатора, и я затянул любимое «Степь да степь кругом, путь далек лежит…». Слушали меня серьезно, даже с нескрываемым интересом. Проверили путем определенных приемов, которые я выполнял, мою музыкальность и диапазон моего голоса. И то и другое их вполне удовлетворило.

Однако профессор объяснил мне, что для поступления в консерваторию я, мол, еще сыроват. «Зелен», — как он выразился. Меня рекомендовали в училище при консерватории, куда я и был зачислен. От службы в армии я получил освобождение, а еще через год стал студентом консерватории. Проучившись четыре года и став лауреатом вокального конкурса имени Глинки, а также победителем конкурса имени Бориса Христова в Болгарии, я был принят в труппу Большого театра. Дальнейшая моя творческая судьба вам известна, не буду на этом останавливаться.

Скажу только, что, будучи еще студентом и приехав в Антипово на каникулы, я спросил совершенно случайно, не видал ли кто из наших селян Белую Дарью? Видели, отвечали мне. И видел не кто-нибудь, а наша лекарка Лукерья Никитична. Дело обозначилось таким образом. Бывший долго на излечении в больнице города Жижецка Савелий не пожелал возвращаться в Антипово. Остался при больнице сторожем. Ну а этим, мол, летом как раз мирно преставился. Родственники наняли грузовик, съездили в Жижецк, привезли покойного и похоронили на антиповском кладбище, рядом с родителями и двоюродной сестрой. И вот однажды на рассвете Лукерья оказалась поблизости от кладбища (зачем она туда отправилась, одному Богу известно) и увидела поднявшуюся от чьей-то могилы большую белую птицу.

— Цаплю? — сразу уточнил я у того, кто располагал этими сведениями.

— Уж не знаю, цаплю или еще кого… Однако птица крупная белоперая, полетела в сторону озера, это Лукерья подлинно уяснила. Пошла потом на ту могилу и смотрит — верно, могила новопреставленного Савелия.

— И все? — допытывался я, встревоженный воспоминанием об огромной женщине, выросшей на моих глазах из клубящегося тумана.

— Видели ее на месте бывшего хутора, там у нас Дом рыбака. Ночью пугала спящих, летала птицей и кричала тоскливо. А еще издалека наблюдали мужики с лодок женщину, которая шла поперек озера, будто по земле. После того как разрешили праздновать тысячу лет Крещения Руси, у нас на станции Подозерье церковь восстановили. Та самая Лукерья уж совсем старенькая, упросила отвезти ее на катере к службе. С нею и другие наши пожилые жительницы поплыли. Службу отслушали, а потом заказали в складчину молебен о спасении души грешницы — страдалицы Дарьи. С той поры ее призрак больше не появлялся.

— Точно не появлялся, Алексей Иванович? — с лукавой усмешкой спросил художник.

— Утверждать не могу, — почему-то с некоторым смущением ответил певец. — После смерти отца и переезда матушки ко мне в Москву я в Антипово не был уже лет пятнадцать. Так что за абсолютную достоверность не поручусь.

Владимир СТРИЖКОВ

МАНЬКА

рассказ

Старая матерая крыса легкую добычу почуяла сразу. В этот глубокий овраг, где она испокон веку обитала со своими многочисленными сородичами, люди давно привыкли сваливать мусор, в котором ленивые и разжиревшие крысы находили обильный корм. И сейчас какая-то двуногая тварь швырнула в овраг туго перевязанный полиэтиленовый пакет. Пакет ударился возле крысиной норы и разорвался. В нем отчаянно барахтались, беззвучно открывая рты, три онемевших от ужаса котенка. Котята были сиамской или, скорее, тайской породы, уже зрячие, немного подросшие, но совершенно беспомощные. Крыса не спеша подковыляла к шевелящейся добыче, деловито выковырнула из пакета крайнего котенка и резким ударом когтистой лапы вспорола ему живот. От соблазна сразу сожрать дымящиеся кровью кишки крысу удержала необходимость кончить двух оставшихся, которые уже сами вылезли наружу. В прыжке крыса опрокинула крайнего котенка, вонзила резцы в его пульсирующее горло и резко дернула своей мордой. Теперь голову котенка удерживала только его мягкая светлая шкурка, тельце мелко тряслось в агонии. Крыса прыгнула на оставшуюся, еще живую жертву, но промахнулась. К ее удивлению, котенок не кинулся прочь, а бросился на крысиную морду и едва не выцарапал ей глаз. Крыса ударила было в голову, но котенок увернулся и снова бросился на своего палача. Силы были явно не равны. Каким-то чудом маленький сиамский боец откусил у крысы полхвоста, но сам лишился кончика левого уха, да еще крыса вырвала у него клок мяса со щеки, отчего обнажились коренные зубы. Охрипнув от боли, котенок метнулся в какую-то узкую расщелину и там потерял сознание. Крыса обезумела от ярости, бросилась вдогонку, но не пролезла, застряла и долго еще загребала в щели лапой, пытаясь достать полуживого зверька. Потом попятилась, освободила свои жирные бока, зализала обрубок хвоста и поплелась пожирать уже остывшую добычу.

…В центре большого города добыть червей для рыбалки практически невозможно. Поэтому Лешка Скворцов, студент худграфа Курского пединститута и заядлый рыболов, поехал за червями на окраину, в Казацкую слободу, где он знал один овраг, превращенный местными жителями в огромную свалку. Там без особого труда можно добыть каких угодно червей, а при желании и опарыша. Конечно, любую наживку можно было купить на птичьем рынке, но тот работал только по выходным, а сегодня среда, а на завтра намечен грандиозный выезд на рыбалку не менее грандиозной компанией. Хотя, если честно, целью выезда была не столько рыбалка, сколько желание «обмыть» Лешкино звание кандидата в мастера спорта по боксу, которое он официально получил позавчера. Боксом Лешка начал заниматься еще с пятого класса и с тех пор постоянно совершенствовал свое мастерство под руководством опытного талантливого тренера. Благодаря ему, да еще своим природным физическим данным, Лешка большинство своих побед в самых различных соревнованиях одерживал техническим нокаутом.

Тяга к рисованию и прикладному искусству у Лешки так же проявилась еще с детства, и поэтому проблема выбора профессии перед ним не стояла. Бокс — это хобби, а художник — это призвание. И хотя тренировки и соревнования отнимали очень много времени, Лешка все же успевал нормально учиться и по возможности старался занятия не пропускать, в результате чего и получил красный диплом об окончании худграфа.

Но это будет потом, а сейчас Лешка подходил к оврагу, насвистывая мелодию какого-то шлягера. Подход к оврагу сильно зарос кустарником и деревьями, на ветках которых тут и там виднелись граненые стаканы да банки из-под майонеза — обычные атрибуты местных выпивох, нисколько не брезговавших соседством с помойкой. И в этот раз на большом поваленном дереве сидели четверо подвыпивших и с помощью отборного мата решали извечную проблему: как бы добавить еще. Увидев Лешку, четверка разом поняла, что проблема, похоже, решается.

— Эй, фраер, дай трояк до получки, — поднялся один из четверых, который, как потом оказалось, был сыном облвоенкома.

— Ты глянь, братва, — вставая, поддержал его второй, — да он с нами базарить не желает, он на нас с прибором положил! Ах ты, гад!

Лешке было глубоко начхать на всех четверых, но под этим поваленным деревом была спрятана старая саперная лопатка, которой он всегда копал червей, поэтому так или иначе пришлось подойти.

— Насчет прибора ты верно заметил. А почему вы все еще здесь, а не на помойке?