Ржаные поля закончились. Дальше раскинулось пестрое августовское разнотравье, где-то белели тесные рощицы березняка. Из-за пасмурного состояния природы в моем настроении тоже что-то нахмурилось, как и серая, низко сползавшая облачность. Над лугами не было видно бабочек, стрекоз и мелких птичек, не парили в вышине коршуны, жалобно постанывая и высматривая полевок. Рядом с тропинкой внезапно возникла высокая серая собака. Глянув на узкую морду, стоячие уши и толстый «поленом» хвост, я сразу сообразил: волк. Но волки живут летом поодиночке и для человека считаются неопасными, если только это не волчица с волчатами. Впрочем, логово волки устраивают в чаще леса, под корнями упавшего дерева, а не рядом с тропой, проторенной людьми.
Нисколько не испугавшись, я продолжал идти, и через несколько секунд поджарая тень растворилась среди луговых злаков. Мысль о волке как будто искала развития. Вспомнилась довольно страшная история, происшедшая позапрошлой зимой с антиповским охотником Еремеевым. Он отправился на лыжах в лес, чтобы проверить силки на зайцев. Зима случилась тяжелая, морозная, голодная для зверей и птиц. Волки в такие зимы собираются большими стаями, чтобы загнать лося или кабана. Становятся опасны они и для человека, если он окажется в лесу один.
Такое и приключилось с Еремеевым. Запозднился охотник, проверяя свои силки, привязал к поясу двух попавшихся зайцев и уже собрался домой. Но нежданно повалил снег и разыгрался нешуточный буран. Пришлось прятаться под ель; прикрывшись разлапистой хвоей, пережидать непогоду. Буран, к счастью, длился не слишком долго — часа четыре. Еремеев выбрался из-под засыпанной снегом ели и поспешил в деревню. Пока прошел километра два, настала ночь. Вверху расчистилось, звезды засияли на черном небе, мороз усилился. Показался месяц из-за леса, всё осветилось. Тут услышал охотник заунывно-тоскливую перекличку волков. Он знал, что голодные волки реже нападают на человека в открытом поле. Судя по вою, зверей было не меньше десяти-двенадцати.
Еремеев старался бежать по глубокому снегу возможно резвее, чтобы добраться до опушки. Среди открытых сиянию месяца полян легче разглядеть серых разбойников. Еремеев выбрался наконец из лесной чащи и заскользил через ровное пространство. Однако дымчатые остромордые тени и зеленые точки волчьих глаз уже мелькали вокруг. Поначалу Еремеев стрелял, дважды попал — услышал визг и скулеж. Когда патроны кончились, метнул хищникам тушки зайцев. Их разорвали налету, молниеносно сожрав. Этим он только раздразнил стаю. Понимая, что ему не уйти, охотник решил принять смерть в бою.
Тут волки бросились на него разом. Ухватив обеими руками ружейный ствол, Еремеев отбивался прикладом. Мужик был сильный, сноровистый, в предсмертном отчаяньи бешено лупил направо-налево. Долго защищался, но почувствовал, что устает. И тогда, теряя последние силы, плача и ругаясь, невольно позвал на помощь… неизвестно кого… Внезапно нападавшие хищники оставили его. Тихо, без единого звука, звери умчались и пропали. Надрывно, с хрипом дыша, Еремеев огляделся и глазам своим не поверил. Пять волчьих трупов лежали на снегу. Снежное поле блестело, фосфоресцируя в лунном свете. И среди этого снежного простора и лунного сияния Еремеев ясно различил белую женскую фигуру — не то в платке, не то с распущенными седыми волосами, — медленно уходившую по ровному полю в сторону Сижского озера. Охотник хотел окликнуть женщину, но только головой поник: понял, что это призрак. Нашел лыжи, вскинул на плечо ружье и побрел в Антипово.
Придя, рассказал утром, что от неминуемой смерти его спасла Белая Дарья. Одни поверили ему, другие нет. Запрягли лошадей. Мужики с ружьями, топорами поехали на санях к указанному Еремеевым месту. Ни одного убитого волка не нашли. Правда, волчьих следов видели множество — и только. А как не верить Еремееву: тулуп изорван, аж клочья висят, приклад у ружья весь сбит. Ни одного патрона, ни добычи, а сам — жив, здоров. Где же убитые Еремеевым волки? — спросите вы. Куда они подевались? Попросту говоря, спустя некоторое время, вернулась стая (вернее, ее остатки), утащила и съела своих собратьев. У волков это — запросто. Все эти картины в рассказах односельчан промелькнули в моем воображении. И я будто бы недаром припомнил вдруг все местные легенды о Белой Дарье.
Я продолжал идти вдоль берега, который начал плавно закругляться, образуя широкий залив. Тропинка продолжалась, поворачивая от озера через луга, и стремилась дальше по просеке между сосновыми рощами. Заросший рогозом и тростником залив тихо шелестел, ветер совсем спал. Внезапно я потерял из глаз силуэт женщины впереди себя, он словно растаял в воздухе. А из гущи зеленых зарослей плавно взлетела белая цапля. Вы скажете: совпадение. Может быть, но тогда мне стало все казаться приобретающим какой-то особый смысл. Медленно взмахивая широкими крыльями, свесив длинные ноги, цапля полетела над заливом и опустилась за плотной купой прибрежных ив.
Между тучами пробился солнечный луч. Трава, заросли залива, кроны деревьев заискрились, как будто всюду зажглись тысячи фиолетовых лампочек, и мне стало казаться, что все кругом приобрело почему-то бледно-сиреневый оттенок, какой-то неестественный, угнетающе-болезненный, никогда прежде мною не виданный. Сырая мгла поползла от озера к лесу, заклубился легковесными волнами взявшийся откуда-то белесый туман. Тут я заметил, что из-за купы ив взмыло нечто странное и сказочное, если можно так выразиться. Это была гигантская белая фигура женщины в длинном одеянии, струящемся до самой земли. У меня закружилась голова, я растерянно смотрел на нее и, уж совсем обомлев от удивления, понял: лицо этого видения обращено ко мне и печально, ласково мне улыбается. Почудилось даже, будто призрак дважды одобрительно кивнул головой. Перемещаясь высоко над землей, Белая Дарья проплыла надо мной пушистым облаком, зацепилась за верхушки деревьев и начала бледнеть, оседать, таять, распадаясь на отдельные редеющие волокна тумана. Минут через пять ее не стало, исчез бледно-сиреневый оттенок травы, погасли тревожные огоньки. Солнце полностью вышло в промоину туч, и то, что представлялось неприятно-болезненным видением, странной галлюцинацией, приобрело нормальный цвет.
Приехав на следующий год летом в Антипово, я рассказал матери о явлении мне Белой Дарьи. Мать тотчас повела меня к одноглазой старушке Лукерье Никитичне, которая слыла лекаркой, костоправшей, травницей и немного ведьмой. Собственно, в старину у нас на севере такие женщины и назывались ведьмами, но не с негативным значением, как злые колдуньи, например, а как ведунья многознающая и умеющая, причем именно на пользу людям. Ну, может быть, иногда знания такой ведуньи заключали в себе что-то неофициальное и таинственное, не одобряемое и церковью, и администрацией. Тем не менее в нашей деревне, прежде чем обратиться на станцию в медпункт или (при серьезном заболевании) в районную больницу, все ходили к одноглазой Лукерье. И она многим помогала, давая настойки и травки от зубной боли, от ушибов и вывихов. Иногда ее разыскивали, приезжая из Великих Лук, из Бологого, и она кого-то действительно излечила от «рожи» с помощью ржаной муки и невнятного заговора. При любовных неурядицах и мужниных запоях давала ценные советы женщинам. Говорили, что денег ведунья ни с кого не брала (правда, деньги почти ни у кого и не водились), а принимала десяток яиц или окуньков, решето малины, баночку меда. Но чаще — так просто. Тем более что жила она в семье родной племянницы и особенно ни в чем не нуждалась.
Когда мы с матерью пришли, Лукерья, уже предупрежденная о причинах нашего посещения, оглядела меня внимательно. Задала несколько вопросов, после чего торжественно произнесла:
— Повезло тебе, парень. Раз Белая Дарья тебе улыбалась…
— И головой кивнула.
— Да еще головой кивала… значит, будет у тебя в жизни удача. Все задумки, все желания твои сбудутся.
Возвращаясь к прошлым событиям, могу сообщить, что, приехав в техническое училище, куда я успешно поступил, я задумался о своей дальнейшей судьбе. И тут, конечно, попросились наружу те тайные мечтания, которые держались Мной за семью печатями. Поэтому через полгода, решив дерзать и основывая свои действия на моральном поощрении Степана Степаныча, а также одноглазой Лукерьи, я сел на поезд и оказался в Москве. По абсолютной наивности в столь ответственном вопросе и в силу деревенского простодушия, я отправился прямо в Московскую консерваторию и попросил первых встречных педагогов меня прослушать. Исходя из жестокой логики жизни, из нелепости самого моего поведения меня должен был встретить несомненный отказ и глубокое разочарование.
