— Да ну их в болото, — почесывая затылки, говорили мужики, — с ними только свяжись, с бандитнёй. Еще дом подожгут, а потом доказывай.

Подтверждая опасения селян, внезапно вспыхнула ночью брошенная изба Савелия. Причем занялась и сгорела так стремительно, а полыхала так мощно, что, казалось, огонь кто-то раздувал. Тем более ночь была тихая, ни ветерка, и даже дождик накрапывал. Разговоры по этому случаю возникали разные. Но милиция, хотя и приезжала на пожарище, доказательств поджога не обнаружила. Участковый только развел руками, а затем выпил у председателя Сучкова пол-литра государственной водки под уху, огурцы и соленое сало.

А еще через день произошло несчастье. Подозреваемые в поджоге, хотя и не изобличенные, парни приметили в лесу противотанковый снаряд. Один стал выкручивать взрыватель, да сделал что-то не так. Раздался оглушительный грохот, и неосторожного изыскателя разорвало на куски — и настолько ужасно, что собрать для похорон не удалось родственникам почти ничего. Приятель погибшего копался в стороне, спустившись в заросший орешником окоп. Это его и спасло, он отделался легкой контузией и полной потерей слуха.

Спустя недели три оставшийся без напарника парень уговорился, как случалось и раньше, грузить песок на карьере. Карьер был разработанный, глубокий, работать там становилось опасно. Да еще пролился накануне обильный дождь, песок намок и отяжелел. Во время погрузки от самого верха карьера отделился пласт песка и начал постепенно сползать. Несколько рабочих закричали и побежали в сторону. Но оглохший парень, не расслышав предостерегающих криков, продолжал копать. Его и накрыло целым холмом. Когда пласт песка весь ссыпался, рабочие схватили лопаты и принялись спасать бедолагу — да разве быстро перебросаешь целую гору тяжелого сырого песка. Пока, обливаясь потом, копали, подъехал, еще грузовик с рабочими. Только было уже бесполезно. Сняли кепки, постояли, вздыхая, пряча друг от друга глаза… а что поделаешь. Положили мертвого в машину, повезли в деревню.

Когда несчастного хоронили, голосила его мать, глухо причитали родные, жалея молодого неженатого лихача, а кто-то припомнил о встрече непутевых парней с Белой Дарьей, об их непристойном поведении: случае с партизанской могилой и пожаром на выселках. И старушки говорили между собою, что погибли оба озорника из-за мести утопленницы.

Время шло, мне исполнилось пятнадцать лет, я уже выглядел совсем юношей (всегда был рослый, развился пораньше многих). И девушки нет-нет да и стали на меня поглядывать. Однажды зашел я в наш сельский клуб. С раннего детства ходил сюда с другими ребятишками да с родителями, если привозили из района для селян киноленты. Бывали в клубе собрания, танцы для молодежи, действовал кружок хорового пения. Руководил один шустрый старичок, прилично игравший на баяне и балалайке. Так вот, зашел я в клуб и вижу: руководитель клубного хора готовится к репетиции. Стулья расставляет, сборник песен готовит (а в хоре у нас пели, в основном, пожилые женщины да три-четыре девчонки, мои ровесницы). Мужчины в хор не ходили, хотя на самодеятельные концерты являлись с удовольствием.

— Ты чего? — спросил меня руководитель хора Степан Степаныч. — Никак пение заинтересовало?

Я немного смутился, но рассказал, что люблю слушать по радио известных певцов — народного стиля и классического. Всякие арии мне, конечно, были недоступны, однако русские песни я слушал как завороженный. Иногда, оставаясь один дома или бродя в лесу, пробовал по памяти воспроизводить услышанное.

— Давай-ка, спой чего-нибудь, пока женщины не пришли, — выслушав мой рассказ, предложил Степан Степаныч, — а я тебе подыграю. Что ты знаешь? — Он взял баян и, растянув меха, с завидной легкостью пробежал пальцами по клапанам, переходя из регистра в регистр — сверху вниз.

Лучше других песен я помнил трагическую балладу «Степь да степь кругом, путь далек лежит, в той степи глухой умирал ямщик…». Я спел три куплета, сбился и замолчал, огорченно сопя.

— Ну, что я могу тебе сказать… — удивленно подняв брови, произнес задумчиво Степан Степаныч. — От природы голос тебе дан. Пока ты еще больно молод, трудно сказать, какой у тебя голос. Но годика через два хорошо бы показаться тебе артисту какому-нибудь или преподавателю пения. Может, из тебя толк выйдет… А что? Многие известные певцы, которые в Большом театре или на других сценах выступают, из деревенских.

Таким образом, опираясь на мнение Степана Степаныча, я затаил про себя мечту выучиться и стать артистом. Однако даже во сне мне показалось бы стыдным признаться в такой дерзостной мечте родителям или школьным друзьям. Конечно, мысль о пении была тайной за семью печатями.

Окончив семилетку, я подумал и сказал отцу, что хотел бы поехать в областной центр поступать в техническое училище. Отец эту мысль одобрил: «Нам механики и трактористы нужны. Пойду к Василию Сучкову, попрошу, чтобы оформил документ о твоей личности, раз паспорт тебе пока не полагается. Давай готовься, сынок». Мать меня собрала, отец выдал немного денег на дорогу и первоначальное проживание.

Сначала отец хотел переправить меня к станции на лодке. Там я мог дождаться местного поезда — проехать до полустанка, где предстояло пересесть на поезд дальнего следования, делавший остановку на полминуты. Но в тот день с утра дул сильный ветер. Волны не были велики, однако хлестко плескались, налетая друг на друга с брызгами и шумом (такое на озере случается при непостоянном порывистом ветре), а на песчаную отмель накатывало прямо морским прибоем с белыми пенными гребешками. Ветер не прекращался. Отец решил плаванье на лодке отложить до другого дня. Мне такое промедление очень не понравилось. Я внутренне приготовился к путешествию и ждать до завтра, а то и еще несколько дней, мне не хотелось. По моим сведениям, срок поступления в училище был ограничен, я боялся не успеть.

До полустанка ничего не стоило пройти пешком вдоль озерного берега, если тронуться из дома сразу после полудня. Подумаешь — двадцать километров. Я укрепил на спине рюкзачок с вещами. Документы и деньги убрал в нагрудный карман рубашки, весело нахлобучил кепку и, попрощавшись с родителями, зашагал в направлении железной дороги.

Тропа, по которой я шел, оказалась не особенно утоптанной. Селяне ходили здесь не часто, предпочитая плавать на лодках поперек озера. Я шел быстро и бодро, рассчитывая заранее прибыть к остановке поезда. Слева от меня по песчаной кромке пенились волны, справа за густым ивняком, можжевельниками и ржаными полями чернел сплошной лес. Небо было пасмурное, но дождя не предвещало. Временами в промоины между серой облачной ватой прорывалось солнце. И тогда трава, можжевельники и деревья играли темными и светлыми оттенками зелени.

Пройдя больше часа, я убедился, что ветер стихает. Впереди себя я заметил движущееся в том же направлении светлое пятнышко. Пригляделся: это был человеческий силуэт — явно женская фигура в длинной и, по-видимому, белой одежде. Непонятно, откуда бы ей здесь взяться, подумалось мне, если не из Антипова. Окрестные деревни находились слишком далеко, да и на другом берегу озера. Неужто какая-то антиповская тетка решила идти до полустанка? Такое важное решение обязательно стало бы известно доморощенной агентуре соседей. Все эти соображения промелькнули у меня в голове, но не вызвали никакой тревоги. Я решил прибавить скорость и догнать неизвестную женщину, находившуюся приблизительно в километре от меня.

Я припустился еще быстрее. Однако время шло, а я так и не придвинулся к силуэту в белой одежде. Что за чудеса! Я почти бежал, но все бесполезно. Идущая впереди удалялась от меня с точно такой же скоростью. Я невольно сбавил усердие, какое-то сомнение стало закрадываться в мое беспечное сознание. Мистического страха при этом не возникало. Я был слишком здоровым, здравомыслящим и довольно развитым для деревенского паренька.

«Что там такое? — с интересом раздумывал я, больше не пытаясь обрести попутчицу. — Может быть, закричать, чтобы подождала?» Само собой, я рассчитывал на свой зычный голос. Но кричать я не стал, нечто неопределенное удержало меня от этого поступка.