Он не слишком любил сюда возвращаться. Этот двор в типовой пятиэтажной хрущевке, разбитые ступени в подъезде, сама квартира, где мало что изменилось — мама не любила расставаться с вещами, даже самыми старыми, больше похожими на хлам — все это нагоняло на него тоску, рождало воспоминания о нищем, не особо радостном детстве.
Толик шагал по знакомым ступеням наверх, на третий этаж, а сам словно восходил на Голгофу. Тяжесть сотворенного невидимыми, но тяжёлыми цепями тащилась за ним следом, а он не мог её скинуть, не мог от неё избавиться.
Толик знал, что мама ни за что его не осудит, не обругает, именно потому искал теперь приюта именно здесь. Но она обязательно спросит, что случилось, а он...
Не знал, как признаться ей в том, что сделал.
Не только в том, что ударил родную дочь. А в том, как вообще поступил с женой и детьми...
Дойдя до родной двери, Толик рухнул на верхнюю ступеньку лестницы, уткнулся локтями в колени, уронил голову на руки...
Вспомнился отец.
Он ушёл из семьи, когда Толику было девять. Ну как — ушёл? Выгнал их с мамой из дома.
Благо, что было куда вернуться, где приткнуться — так они и стали жить здесь, в этой квартире, с бабушкой.
Отец давал деньги на его содержание редко, довольно мало. Этого, конечно же, ни на что не хватало. И потому мама постоянно бегала по соседям, занимала денег, чтобы купить сыну самое необходимо.
О себе почти не думала. Толик часто видел на ней рваные колготки, которые она носила до последнего...
Сглотнув, он понял, что невольно и сам поступал, как отец.
А ведь мог сильно облегчить жизнь женщине, которая стала его женой и посвятила всю себя. Мог давать ей гораздо больше. Да и детям своим — тоже.
Перед глазами встало лицо дочери. Боль в её глазах от понимания, что он поднял на неё руку. Что хотел ударить её маму. В ушах ещё звучал её отчаянный, надрывный крик.
«Ты нас не любишь! Почему?»
Неужели он и в самом деле не любил?...
Кажется, и сам не знал ответа на свой вопрос. Он не слишком занимался детьми, считал это женской заботой, а сам относился к ним как к чему-то неизбежному, необходимому для полноты жизненной картины - продолжение рода и все такое прочее.
Иногда он от них откровенно уставал. Надоедали вопросы сына, раздражали самые обыденные просьбы дочери...
А теперь, когда сознавал, что пути назад нет, дорого бы дал, чтобы просто услышать их голоса. Выходит, любил? По-своему, на расстоянии, даже уродливо - но любил.
С губ сорвался слабый, дрожащий вздох.
Как он до такого докатился?..
Вспомнился день, когда первая созданная им игра неожиданно завирусилась в интернете, что и дало ему такой мощный толчок на будущее. В то утро он проснулся с крупной суммой на счету в магазине приложений и даже не сразу смог поверить, что все это — по-настоящему, а не продолжение сна..
Первым порывом было побежать к жене. Поделиться с ней своей гордостью, своей радостью, своим прорывом. Толик даже вскочил с кровати, натянул штаны и футболку, но на пороге комнаты замер, остановленный мыслью.
Если признается, что его игру хорошо покупают — Поля тут же придумает, как потратить эти деньги. Ей и детям постоянно что-то было надо, эти потребности никогда не заканчивались:
Скажет ей про свой успех и тут же останется без денег.
Не надо ей знать. По крайней мере, пока. Может, покупки его игры прекратятся уже через час. Иссякнут так же стремительно, как начались. И тогда эту сумму, что упала ему на счёт, лучше отложить, приберечь..
Так он оправдывал себя в тот момент.
Но покупки продолжились, они стремительно росли. Воодушевлённый этим, он сделал новую игру, потом ещё одну..
И больше не возвращался к мысли рассказать об этом жене. Суммы на счету увеличивались, множились, превосходя все самые смелые фантазии. Это грело его сердце, и расставаться с деньгами он совсем не хотел...
Пока не встретил Милу.
Толик ощутил жгучее желание вернуть все назад. Не покупать эту машину. Не знать эту женщину.
Внутри у него творился ад. Чувство вины сплеталось со страхом, что он все потерял.
Тем самым страхом, что ощутил в тот момент, когда понял, что Поля обо всем знает.
ЕГО трясло всю дорогу до дома. Мысли метались в голове, пытаясь найти выход, какое-то оправдание, но он знал — Поля его не простит. Она жила с ним, терпела его недостатки, но давно дала понять, что самоуважение ей не чуждо. Он понимал, что совершил роковой промах.
А потом страх перерос в злость. Да почему он должен бояться какую-то чёртову бабу, почему должен перед ней отчитываться за деньги, которые заработал исключительно сам?!
Да какое она имела к ним отношение, какое имела на них право?
Заведенный этими мыслями, он и ворвался в дом. А когда уверился, что жена его ограбила — просто слетел с катушек.
И случилось то, что случилось. Теперь уже — по-настоящему неисправимое..
Он растёр руками лицо. Сидеть на ступеньках стало холодно. Толик поднялся, похлопал себя по карманам и понял, что ключей от маминой квартиры у него с собой нет.
Нажал на звонок.
Послышался шорох у двери. Толик был уверен — мама разглядывает его в глазок.
И дверь наконец открылась.
Он ступил в квартиру, не зная даже, с чего начать, что сказать.
- Привет, мам.
Вот и все, что удалось придумать.
Она выглядела встревоженной. Понимала, очевидно, что он приехал без предупреждения не просто так.
- Случилось что-то, сынок?..
Случилось, мама, - хотелось ему сказать. А слова застряли в горле царапающим комом, трусливым ступором..
- Поругались.. с Полей, - едва сумел из себя выдавить.
- 0х, ну как же так. - выдохнула мама огорченно. - Ну ты проходи, раздевайся.
Покушаешь, потом расскажешь.
Она никогда не лезла в их жизнь. Была рядом, когда нужно. Не навязывалась, когда не просили. Полю она любила. Вероятно, понимала, сколько всего та делает для семьи, мужа, детей. Знала, каково это.
И как он признается ей теперь в том, как поступил? Мама его не поймёт. Мама сама жила с отцом, который держал её в черном теле...
Вместо ответа Толик шагнул к матери. Буквально упал в её хрупкие объятия. Выдохнул.
- Я совсем как папа... я как папа...
В этих нескольких словах сосредоточилась вся его боль. Крик души. Жгучее раскаяние.
Толик внезапно зарыдал. Горько, отчаянно, испуганно.
Искренне, как дитя.
26.
- Подпишите здесь.. и здесь тоже.
Я смотрела, как Мила, сжав зубы от злости, ставит свою подпись на дарственной в кабинете нотариуса, куда мы с Николя Антоновичем препроводили её после встречи на парковке. Её пальцы подрагивали, когда она выводила на листе свои закорючки - то ли от страха, то ли от гнева. В глазах появились пустота и отрешенность.
Знакомые мне чувства. Так рушатся ожидания, погибает надежда на лучшее.
Мила была разочарована тем, что приходится отдать то, что она считала своим. В её мире все было предельно просто - она привыкла зарабатывать на шикарную жизнь натурой. И считала, что это в порядке вещей.
В моем мире я отдавала себя мужу просто так, потому что любила. Когда-то, не теперь. Я отдавала все, что у меня было - время, силы, здоровье, потому что несла ответственность за свою семью, за своих детей.
Такие, как Мила, привыкли брать, не задумываясь. То, что им охотно отдавали любовники. Их не волновало, что ради них мужчина обкрадывает свою семью, своих детей.
Их волновало только одно — чтобы им было хорошо.
Впрочем, я не злилась за это на эту женщину - всю искусственную, сделанную руками пластических хирургов. Она была омерзительна, но не она была мне должна. Не она меня предала. Только он. Недомуж, недоотец.
Я даже удивилась, что она все же согласилась пойти на мировую. Хотя, очевидно, наши с Николя Антоновичем разъяснения о том, что её ждёт, окончательно её сломали.
