Заплакала мамочка, потом твердо сказала:

– Ничего, Верочка, был бы папа жив, он бы тебя не отдал мужу. И я не отдам!

И дня не прошло – Михаил мчится, разъяренный, пипка носа раздувается, как у быка разгневанного. Вошел в избу, мешок мой у печи увидал, схватил его сразу – и меня за руку. Тут мама подскочила, стала его прогонять. А на печи замок лежал огромный, амбарный. Он замок схватил – да как даст ей прямо в лицо. У нее потом все глаза синяками заплыли. Она закричала, и я закричала. Прибежал отчим. Он работал секретарем и водителем у директора совхоза. По тем временам – большим человеком был, можно сказать. Он сразу же Михаила и маму – в нарсуд.

А судья и отчима, и маму мою знала. Она и спрашивает маму:

– Зоя Максимовна, кто вас так избил?!

– А это зятек мой любимый!

– Пиши на него бумагу, я его судить буду!

– Не надо его судить, пусть он только дочь мою в покое оставит!

И судья строго сказала Михаилу:

– Чтобы тебя здесь близко не было! Если еще в наше село явишься – поедешь срок мотать!

Так и кончилась моя семейная жизнь. А через неделю я поняла, что жду ребенка.

И пришла суровая зима, и затрещали страшные морозы, но наш огромный седой Каспий защищал нас от стужи и бережно хранил тепло. А я уповала на Господа, и упование мое не позволяло мне впасть в отчаяние. Потянулись в наши края перелетные птицы с севера и со всей Волги. В камышовых зарослях появились аисты и пеликаны, и даже огромные розовые фламинго.

Родила я двух девочек-близняшек. Одна растила троих детей. Как ты это расценишь – счастье или несчастье? Знаешь, дочка, в молодости кажется нам, что все счастье в жизни – это встретить любимого. Нет, детка, счастье – это много чего.

Вот если на внешнюю канву жизни моей посмотреть – скуповато получается: голод, холод, нищета, война, ранняя смерть отца. Выучиться у меня не получилось – как сейчас говорят, не реализовала я себя, карьеры не сделала. Не было и спутника жизни у меня, опоры. А если смотреть не снаружи… Была на самом деле опора – Господь меня хранил. Была и любовь. И радость работы я испытала, и пользу людям принесла.

Переехали мы с годами в Россию, живем в щедром и добром Калужском крае, недалеко от святой Оптиной пустыни. Дочери у меня выросли красавицами и умницами. Обе стали медиками, и обеих на работе очень хвалят. Сынок мой женился, дочки замуж вышли, внуки родились. У внуков тоже уже свои семьи. Одна из внучек – матушка, муж у нее – священник, двое правнуков растут, у другой тоже двое. А всех нас вместе – уже очень много. Все меня любят, все хотят, чтобы у них жила. Не знают, куда посадить да чем угостить. Молюсь за них – в молитве утешение получаю. Жизнь я честно жила, совесть хранила. Вот и скажи теперь: счастливый я человек или нет?

Имена героев рассказа изменены по их просьбе.

Телефон зазвонил неожиданно, резко, и Татьяна, вырванная из самого крепкого, предрассветного сна, с трудом открыла глаза. В комнате было еще темно. Обычно ей нравилось неспешно переживать минуты пробуждения, чувствовать, как ночной хаос уступает место утренней гармонии, как ускользают, скрываются в тающем сумраке обрывки сновидений, мысли обретают ясность, а очертания предметов – четкость.

Но сегодняшний внезапный, тревожный звонок ночным мороком затуманил сознание, сбил сердечный ритм. Не вставая, она слабо похлопала рукой по тумбочке, кое-как дотянулась до сотового. Гневный крик свекрови оглушил:

– Спите, а у меня тут кошмар происходит! А вам и дела нет! Павлик ломает мне двери – спасайте!

Павлик, видимо, выхватил у нее трубку, потому что Таня услышала теперь полный отчаяния голос племянника:

– До меня никому нет дела! Я никому не нужен!

Связь оборвалась. Муж что-то недовольно проворчал об отдыхе в воскресный день, перевернулся на другой бок, а она какое-то время неподвижно сидела, пытаясь сообразить, что случилось и что теперь делать. Затем обреченно вздохнула – заснуть уже точно не получится.

Дом, милый дом проснулся вместе с Таней, встрепенулся, обрадовался хозяйке. Мягкие тапочки услужливо скользнули под ноги, двери распахнулись от легчайшего прикосновения, чайник усердно зашумел, а холодильник с удовольствием продемонстрировал свои запасы. Таня заварила чай, присела с чашкой в руках. Сердце постепенно успокоилось, забилось ровнее.

Павлика она помнила еще ребенком – и довольно одиноким. Его отец, Виктор, брат ее мужа, – сколько она его помнила – всегда пил, сильно пил. Свекровь была человеком очень правильным, и обожала напоминать об этом своем качестве всем окружающим. Своей правильностью она фактически выжила из дому невестку. Павлик, или Пашка, как они все его звали, рос без матери.

Пьющий отец практически не заботился о сыне, а бабушка любила рассказывать внуку о собственной безупречной жизни. До какой-то поры Пашка действительно выслушивал бесконечные истории об идеальном прошлом своей идеальной наставницы, а также прочие многословные нравоучения и назидания, но став старше, взбунтовался и даже не пускал бабушку в свою комнату.

Свекровь вздыхала:

– Неблагодарный – весь в мать! Яблочко от яблоньки…

Таня чувствовала вину, что не стала для племянника родным человеком, но когда он рос, она сама была молоденькой девушкой, только-только постигавшей азы семейной жизни. Родила двух дочерей, времени не хватало, с годами муж, как и его брат, тоже начал пить, и она одна тянула семейную лямку. А потом дочки выросли, и у нее появилось какое-то свободное время, но и Пашка тоже вырос и стал уже самостоятельным молодым человеком.

И теперь, когда они с мужем изредка приезжали к свекрови, племянник выходил только поздороваться, а потом снова запирался в своей комнате: сидел за компьютером, слушал музыку. Да и жили они в разных концах огромного города, что не способствовало частым встречам.

Став еще старше, Пашка тоже начал пить, причем, в отличие от старшего поколения, он еще и мешал водку с какими-то таблетками. Свекровь поставила жирный крест на будущем внука и звала его теперь одним словом:

– Пропащий… Совсем пропащий…

Вот так все и продолжалось – до сегодняшнего утра. Таня решительно поднялась со стула, разбудила страшно недовольного мужа. Он недавно вышел из запоя и пребывал в привычном для него трезвого раздражительном состоянии. Дом не пытался утешить хозяина, похоже, он любил его гораздо меньше хозяйки: тапки ловко прятались глубоко под кроватью, половицы ворчливо скрипели под его ногами, кран фыркал и плевался водой.

Когда приехали к свекрови, пропащий Пашка явно находился под воздействием каких-то таблеток. Довольно привлекательный раньше, сейчас он выглядел так, что краше в гроб кладут: синие круги под тусклыми, больными глазами, впалые щеки, нездоровая бледность. С последней встречи, когда Таня уже отметила его худобу, он похудел еще сильнее. Ей стало страшно.

Пашка, увидев родных, уже без всякого крика, совершенно спокойно выдал им, что болен и скоро умрет: он ВИЧ-инфицирован, а также у него туберкулез. После этих известий племянник развернулся и ушел в свою комнату.

Муж Татьяны почувствовал внезапную слабость и поехал к другу-алкоголику для срочного восстановления нервных клеток и обретения потерянного душевного равновесия, а она сама пошла в комнату Павлика. Удивительно, но ей совсем не было страшно. Почему-то она была уверена, что с ней ничего не случится и никакая болезнь к ней не пристанет.

Когда она вошла в комнату племянника, он сидел на диване, по-мальчишески поджав худые ноги, и вид у него был совершенно несчастным. Таня подумала: Павлик своей сегодняшней выходкой пытается достучаться хоть до кого-то, пытается сказать, что он жив, что он существует. Хочет, чтобы его услышали и узнали, как он одинок и несчастен. И Таня поняла все это, а Пашка почувствовал, что его понимают. И тогда он начал рассказывать о том, что случилось в его жизни.