– Прости за причиненное беспокойство, но я понятия не имела, что нужна тебе, – извинилась Эмма. – Чем я могу помочь?

Кроткий ответ девушки и ее доброжелательность обезоружили и усмирили бы любой гнев, но Джейн по натуре была такова, что уступала лишь при яростном сопротивлении, а когда ей не перечили, становилась все воинственнее. С Элизабет, которая при каждом случае смело высказывала свое мнение, миссис Роберт держалась куда покладистее, Эмму же нещадно тиранила, ибо не боялась нарваться ни на дерзкое и неожиданное возражение, ни на бунтарский отпор, ни даже на недовольный взгляд. В итоге Эмма отправилась в детскую, чтобы исполнять при своей маленькой племяннице обязанности горничной, тогда как служанка, на которую изначально были возложены эти заботы, занялась туалетом хозяйки дома.

Наконец миссис Уотсон, разряженная, насколько позволял траур, заглянула в детскую и увела маленькую дочку, позволив наконец золовке и самой переодеться к обеду.

Спустившись в гостиную, Эмма застала Джейн за беседой: та жадно ловила каждое слово важного сельского джентльмена, ради которого и устроили званый обед. Этот широколицый дородный мужчина с идеальной точностью занимал все кресло, в котором сидел. Любезности миссис Уотсон, как показалось Эмме, он выслушивал с подспудным нетерпением, ибо явно проголодался. Всякий раз, как перед очередным гостем распахивалась дверь, впуская в гостиную аппетитные запахи из кухни, он с особым удовольствием вбирал в себя эти ароматы, а затем, насладившись пряным духом, испускал вздох, полный довольства и приятного предвкушения. Трепещущие воланы, развевающиеся локоны и наигранные взрывы веселья миссис Уотсон, пытавшейся развлечь гостя, оставляли того совершенно равнодушным, ибо все его помыслы были сосредоточены на предстоящей трапезе.

Роберт Уотсон стоял у камина и разговаривал с угрюмым, сумрачным молодым незнакомцем, который, судя по всему, полагал, будто оказал Уотсонам такую честь своим посещением, что может больше ничем себя не утруждать и обязан сохранять нарочито отсутствующий вид, ибо положение, в коем он очутился, ущемляет или по меньшей мере ставит под угрозу его достоинство.

Тут же находился и худощавый бледный юноша, еще не мужчина, но уже не мальчик, который болтал с Маргарет с непринужденностью и словоохотливостью старого знакомого. Эмма, припомнив, как Джейн и Маргарет упоминали о некоем мистере Альфреде Фримантле, происходившем из «весьма почтенного сельского семейства» и отданном в учение к мистеру Уотсону, заключила, что сейчас перед ней именно он. Придя к этому выводу, она села рядом с Элизабет; юноша сразу же театрально встрепенулся и воскликнул, притом отнюдь не самым тихим голосом:

– Ради всего святого, кто это необычайно прекрасное создание?

– Всего лишь Эмма, моя сестра Эмма, – с явной досадой ответила Маргарет. – Вам она кажется красивой? Я бы так не сказала.

– Она божественно краснеет, – продолжал восхищаться мистер Фримантл, не сводя глаз с младшей мисс Уотсон. – Какой великолепный цвет лица! И имя – Эмма… прелестная Эмма.

Его дерзость отчасти позабавила и вместе с тем почти рассердила Эмму. Будь мистер Фримантл чуть постарше, она дала бы волю гневу, но он казался таким юнцом, что Эмма списала его нахальное поведение на мальчишеское невежество, хотя сам он, конечно, не поблагодарил бы ее за столь снисходительное суждение.

Мистер Фримантл несколько минут в упор разглядывал Эмму, после чего встал, пересек гостиную, и с такой тяжеловесностью опустился на стул рядом с ней, что грузность этой хрупкой с виду фигуры поразила девушку. В следующее мгновение юноша уже обращался к ней со словами:

– Я только что испытал восхитительное чувство, мисс Эмма Уотсон. Своим обликом вы сразу же напомнили мне кузину, с которой нас жестоко разлучили несчастливые обстоятельства. Бедняжка… Вы и представить не можете, как обворожительна она была.

– Вот как? – ответила Эмма, которая была готова в любой момент как признать справедливость утверждения собеседника, так и оставить эту тему. Однако у мистера Фримантла были другие намерения.

– Напоминание об отсутствующем друге всегда приятно и сладостно… Надолго ли вы задержитесь в Кройдоне, мисс Эмма Уотсон?

– Трудно сказать.

– И вы действительно обитаете в том же доме, где я коротаю свои унылые дни, но эти завистливые стены скрывают вас от моего взора! Разве не обидно?

– Ничуть, – ответила Эмма, не в силах сдержать улыбку при виде нелепой выспренности юнца. – Я вовсе так не думаю.

– Миссис Уотсон – чудовищная зануда. Уверен, с этим‑то вы согласитесь.

– Она моя невестка, – заметила Эмма.

– Да, знаю, именно по этой причине вы и должны ее ненавидеть. Лично я терпеть не могу свою невестку.

– Значит, вы считаете ненависть к невесткам непреложным правилом, раз предполагаете ее у меня?

– Я уверен, – ответил юноша, – что мы с вами близки по духу: судя по повороту вашей головы, блеску глаз, изгибу верхней губы, вам несомненно знакомы чувства, переполняющие вашего покорного слугу.

– Сегодня чудесная погода, – проговорила Эмма, намеренно выбрав самую банальную тему в качестве ответа на его напыщенную речь.

Мистер Фримантл явно был удивлен и озадачен. Затем медленно произнес:

– Боюсь, мы все же не родственные души… Вы любите музыку?

– Очень, – ответила Эмма, решив придерживаться лишь самых обычных тем.

Юноша вскинул глаза и на мгновение отвернулся, откинувшись на спинку стула и высоко задрав подбородок, одновременно тщательно расчесывая волосы пальцами. Однако немного погодя он вновь перешел в наступление:

– Я подозреваю, что вы потешаетесь.

– Прошу прощения? – спросила Эмма, в свою очередь озадачившись.

– Я подозреваю, что все это время вы насмехаетесь надо мною.

– О… – только и протянула она.

В этот момент объявили, что обед подан, и, пока дородный джентльмен медленно вылезал из кресла, чтобы сопровождать миссис Уотсон в столовую, новый знакомый Эммы молол у нее над ухом совершеннейшую чепуху:

– Подумать только, разумные, мыслящие существа низводят себя до уровня диких зверей, предаваясь так называемым застольным удовольствиям! Они добровольно собираются вместе только для того, чтобы поесть, попирают свои мыслительные способности, проводя по два часа за жареной бараниной или яблочным пирогом! Право, это непостижимо. Позвольте мне сопровождать вас и вашу прелестную сестру Маргарет к обеденному столу. Милейшая мисс Маргарет, – и мистер Фримантл протянул ей руку, – мое блаженство не поддается описанию. Между вами обеими я точно среди прекрасных роз!

За обеденным столом миссис Уотсон предстала во всем своем блеске. Обед действительно удался на славу, и, когда почетный гость вдохнул аромат супа, по благодушному выражению его лица стало ясно, что он весь в предвкушении предстоящего пиршества. Миссис Уотсон избрала тактику, сообразную обстоятельствам. Она без устали потчевала гостя лучшими яствами: он получал самый лакомый кусочек каждого блюда. Стороннего наблюдателя могла бы позабавить борьба между деловыми интересами и любовью к себе, время от времени отражавшаяся на лице Роберта. Его аппетит вступил в противоречие с проводимой им политикой. Хозяину дома было трудно уступить первенство за собственным столом другому чревоугоднику и невыносимо видеть, как его жена щедро угощает другого мужчину; и, хотя он признавал правильность, целесообразность и уместность подобного поведения, у него кошки скребли на сердце. Ему было не жаль внимания, лести и обворожительных улыбок, расточаемых Джейн, но он не мог без вздоха отказаться от отборной части тресковой головы, самой большой порции фрикасе из сладкого мяса и фаршированного печенью правого крылышка весеннего цыпленка.

Впрочем, мистер Альфред Фримантл почти не оставил Эмме времени для подобных наблюдений. Сев рядом с нею, он окружил ее назойливыми знаками внимания, которые почитал весьма изысканными: беспрестанно приказывал лакею принести ей овощей, уговаривал попробовать каждое блюдо, стоявшее на столе, подавал соль, наполнял ее бокал вином до самых краев, утверждая, что дамы любят полные чарки. И все это время нашептывал ей на ухо самые избитые глупости о том, как он предан прекрасному полу, усерден в выполнении своих devoirs^[17] и так далее. Эмма его не поощряла, но он в том и не нуждался. Мнивший себя сердцеедом и привыкший считать себя выше своих собеседников, мистер Фримантл был твердо убежден, что Эмма молчит не потому, что недовольна кавалером, а из застенчивости, и ни на секунду не допускал мысли, что его общество ей не по нраву.