В «Думе русского во второй половине 1855 года», написанной будущим министром внутренних дел П. А. Валуевым, дана предельно жесткая характеристика правительственного аппарата второй четверти XIX столетия: «Благоприятствует ли развитию духовных и вещественных сил России нынешнее устройство разных отраслей нашего государственного управления? Отличительные черты его заключаются в повсеместном недостатке истины, в недоверии правительства к своим собственным орудиям и в пренебрежении ко всему другому. Многочисленность форм подавляет сущность административной деятельности и обеспечивает всеобщую официальную ложь. Взгляните на годовые отчеты. Везде сделано все возможное; везде приобретены успехи… Взгляните на дело, отделите сущность от бумажной оболочки, то, что есть, от того, что кажется, правду от неправды или полуправды, – и редко где окажется прочная плодотворная почва. Сверху блеск, внизу гниль… Везде преобладает у нас стремление сеять добро силой. Везде пренебрежение и нелюбовь к мысли, движущейся без особого на то приказания… Везде противоположение правительства народу, казенного частному вместо ознаменования их естественных и неразрывных связей. Пренебрежение к каждому из нас в особенности и к человеческой личности вообще водворилось в законах…»²³.

В России глава государства – герой всех побед и виновник всех поражений. Ограничения критики действий правителя при жизни нередко оборачивались безудержной хулой безответного и уже безвластного покойника. Либералы видели в бывшем властелине оплот реакции, а консерваторы – человека, который не сумел сохранить и преумножить, довел страну до кризиса.

Эпидемия холеры, захлестнувшая страну в 1830–1831 гг., выявила слабость и неэффективность местной администрации и фактическую неуправляемость государственной деревни. Неурожай 1832–1834 гг. привел к голоду и небывалому росту недоимок, выколачивать которые пришлось с помощью «драгонады» – экзекуционного постоя войск. Результатом стало создание в 1837 г. Министерства государственных имуществ, которому поручалось управлять казенной собственностью, разрабатывать и претворять в жизнь законы, которые по замыслам их создателей должны были способствовать экономическому расцвету государственной деревни.

При сравнении двух царствований следует учитывать, что из исторической памяти общества не без помощи официальной историографии выпали события из эпохи Петра Великого, которые вступают в противоречие с хрестоматийным образом умного царя. Сюда можно отнести авантюрный поход в Молдавию 1711 года, когда Петр I, пребывая в эйфории от Полтавской виктории, решился на войну с Турцией. На берегу реки Прут русская армия во главе с царем оказалась в окружении и чудом спаслась от уничтожения или плена. Пришлось подписать мир, зачеркнувший на полвека результаты взятия Азова в 1696 г. и погубивший флот, построенный в Воронеже с такими колоссальными затратами. Любимые царские детища пришлось распродать или сжечь, а возведенные укрепления – срыть. Не менее авантюрным был и Персидский поход 1722–1723 гг., когда без особых усилий царю удалось установить контроль над западным и южным побережьем Каспийского моря. Он приобрел ценный и горький колониальный опыт: занять войсками территорию в Азии не очень трудно, а вот удержать ее – крайне тяжело. В 1735 г. императрице Анне Иоанновне пришлось вернуть Персии занятые земли, оставив в них тысячи могил солдат и офицеров, умерших от болезней.

Далеко не рациональными были и многие решения в экономической сфере (бессистемное строительство каналов, устройство заводов, не обеспеченных сырьем), в области управления (многие административные структуры оказались совершенно непригодны для России). По части же презрения к человеческой жизни Петр I ничуть не уступал своему потомку.

Царствование Николая I стало временем бурного памятникостроения в России. За 25 лет в стране появились десятки монументальных символов «славного прошлого». Правительство поощряло и прямо финансировало художников-баталистов, заказывая и покупая полотна, сиявшие блеском русского оружия, по очень высоким ценам. Отечественные литераторы, чуткие к настроениям власти, застрочили исторические романы и повести, которые жадно читала вся страна. Декорации и костюмы, окунавшие зрителей в былые эпохи, успешно исправляли неудачи драматургов, постановщиков и актеров.

Настоящее настораживало императора, а будущее пугало своей неизвестностью. Ведь здесь он оказывался заложником культа Петра Великого, который повернул страну на курс всеобщего воспринимания элементов западной цивилизации. Но во второй четверти XIX столетия над Европой веяли ветры, грозившие российской монархии большими неприятностями. Совместное движение в будущее с разного рода карбонариями оказывалось несовместимо с консерватизмом Николая I. В великом прошлом было гораздо комфортнее, и этот комфорт можно было повысить разного рода украшениями в самых важных точках публичного пространства. Поскольку памятник и кумир – понятия почти синонимичные, установка мемориальных сооружений была очевидным способом идеализации прошлого. В центре внимания была победа над Наполеоновской Францией. Триумфальные арки в Москве и Петербурге, статуи Кутузова и Барклая перед Казанским собором, помпезные знаки на местах важнейших сражений 1812 года, величественный ансамбль Дворцовой площади с колонной в честь величайшего триумфа русского оружия, победные названия кораблей «Бородино», «Лейпциг», «Фершампенуаз», «Кульм» – все это было напоминанием России и Европе о спасении от Наполеона. Император лично редактировал «Историю Отечественной войны 1812 года» А. И. Михайловского-Данилевского, которая представила каноническую картину событий «великой годины». В 1837 г. была заложена традиция отмечать юбилеи Бородинской битвы грандиозными военно-историческими реконструкциями. В день 25-летия этого сражения на знаменитом поле под Можайском прошли маневры с участием десятков тысяч солдат и офицеров и самого царя. Наконец, при Николае I было возобновлено строительство храма Христа Спасителя в Москве, задуманного как памятник победе над французами.

Что нужно было сделать Николаю I для того, чтобы вывести Россию на новый уровень, обеспечить ей достойное место среди великих держав? Отменить крепостное право, ликвидировать жесткое сословное деление, ввести всеобщую воинскую повинность, состязательный суд, дать конституцию, расширить права местного самоуправления, допустить свободу совести, реформировать налоговую систему в интересах предпринимательских кругов. Другими словами, императору предстояло совершить, ни много ни мало, буржуазно-демократическую революцию! Ц, арь должен был сделать то, против чего боролся всю свою жизнь, что считал язвой Европы. Кроме того, проведение этих реформ означало уничтожение петровской России, отступление от священных принципов, завещанных Петром Великим, закрепленных Екатериной Великой, оплаченных потом и кровью тысяч россиян. Рекрутчина, сословное устройство общества, крепостное состояние, полицейский режим, подушная подать, безгласный суд, преследование инакомыслящих, гонения на сектантов – все это появилось или усовершенствовалось в первой четверти XVIII столетия. Наконец, движение по пути реформ означало, что злодеи-декабристы были правы! Их надо было возвращать из Сибири, величать предвестниками и первопроходцами! Пришлось бы расписаться в проявлении жестокой несправедливости по отношению к членам кружка Петрашевского, которых в 1848 г. приговорили к суровому наказанию фактически за чтение литературы, признанной цензорами «неблагонамеренной». Это уже было решительно невозможно…

Дурак умного догоняет, да Исаакий ему мешает… Живучесть этой незатейливой присказки о двух памятниках – Петру I на Сенатской и Николаю I на Исаакиевской площади – можно объяснить только тем, что она отражает оценки, поставленные в народном историческом сознании этим самодержцам. Скачущий впереди всадник на гром-камне – олицетворение прогресса и побед, а его преследователь на пьедестале с барельефами – застоя и неудач. Похожий образ неудачной погони существовала и в отечественной историографии, причем в советское время она была господствующей.