Щиты шаманки проседали, слабли и вот, очередной удар, на сей раз с двух мускулистых ног, отправлял Шаму в полёт над болотом.

Первые несколько раз она взывала к моему здравому смыслу:

– Не, ну вы видели?! – указывала она на кенгуру. – Как мне с ними драться-то?!

Потом взывала к жалости:

– Ну, Василий Иванович, ну, не заставляйте!

Однако всё равно возвращалась и возвращалась на злосчастный островок за тем, чтобы огрести. Но! Всё по плану. Всё идёт именно так, как надо. Я же говорил, что моя главная цель – просадить девок по мане до нуля.

Ну так вот именно этим мы сейчас и занимаемся.

– Василий Иванович, а давайте мы ей хотя бы площадку немножечко расчистим? – спросила сердобольная Стеклова. – Чтобы она на берег выбраться смогла? Закрепится, а дальше пусть сама пробует.

– Нет.

– А-а-а…

– Нет.

– А может…

– Нет!

И снова Шестакова орёт со злости, и снова духи начинают вокруг неё свой танец, и снова она самоотверженно бросается на кенгуру. Бьёт прямо в морду первому попавшемуся, отчего его челюсть становится самостоятельной и обособленной от остального черепа. Бьёт второму в грудак и, судя по реакции кенгуру, который тут же отпрыгивает за спину товарищей, ломает ему рёбра. Бьёт третьего – уже наотмашь и куда попало, потому как со всех сторон полетела ответка.

Вот она теряется в мелькании каменных кулаков и вспышках щита, который пока что поглощает удары. Вот снова орёт и бросается вперёд, прикрывая голову руками в попытке хотя бы одной ногой шагнуть на остров.

И вот летит обратно.

– Сука, – на сей раз Шестакова решила даже не вставать. Как плоский камушек-лягушка, она пропрыгала по болотной глади до небольшой мшистой кочки; на ней и разлеглась. – Сука-сука-сука. Грёбаные кенгуру…

– Кадет Шама! – крикнул я. – Вставай, простудишься!

О, этот взгляд! «Я нагажу тебе в тапки», – как бы говорил он. И не был бы я командиром подразделения «Альта», уверен, что Шестакова поступила бы со мной именно так. Но стоит отдать ей должное!

Злая, как чёрт, и усталая, как сама усталость, Ксюха поднялась и двинулась огребать снова. На принцип пошла.

– Василий Иванович, ну, может, хватит над ней издеваться? – чтобы сказать это, Ромашка не поленилась обернуться обратно в своё человеческое амплуа. – Ей же больно.

– Во-первых, я не имею привычки издеваться над своими бойцами, – ответил я. – А, во-вторых, ничего ей не больно. Обидно разве что…

За этим я следил внимательно.

Да и Фонвизина, которая как могла изображала безучастный вид, тоже на самом деле страховала шаманку. Артефакт «Алого Спасения» витал у неё над плечом и светился от резерва лекарской силы, заранее в него влитой. Уверен, если вдруг что пойдёт не так, шарик Фонвизиной во мгновение ока окажется рядом и спасёт.

Но пока, как я уже и говорил, до такого не дошло.

Даже близко.

Щиты до сих пор защищали шаманку от всего. Так что ни синяка на ней не было, ни царапины. А ушибы – ну тут уж извиняйте. Когда тебя швыряют, как мешок со всяким-разным, тут хочешь не хочешь, а испытаешь некий дискомфорт.

– А-а-а-а-ААА! – зарычала Шама после очередной неудачи.

Молниеносно вскочила на ноги, даже не думая передыхать и уверенно затопала обратно. И уже через секунду:

– Оо-о-о-о-о-ооо! – полетела обратно.

Упорная, блин…

Это хорошо.

А мана у неё тем временем всё не заканчивалась и заканчивалась. Куда только в ней столько умещается? Как она вообще её черпает? Откуда? Мне кажется, в её случае настырность служит эдаким генератором.

Однако всему на этом свете обязательно наступает конец.

В очередной раз отряхнув с себя водоросли, Шама начала напитываться силой и зажгла татуировки, но они вдруг… погасли. Затем снова зажглись, снова погасли и начали моргать. На это зрелище идеально было бы наложить звукоряд тарахтения стареньких жигулей, которые не хотят заводиться на морозе. Ну или сломанной бензопилы.

– Тах-тах-тах-тах, – у Шестаковой реально не получалось «включиться».

– Трах-тах-тах-тах, – не получалось запустить дар.

– Тах! Тах! Трах-тах-тах-тах! – хоть с толкача помогай; только бы знать, как и куда толкать.

– С-с-с-с-сука, – в очередной раз прошипела Шама, зажмурилась, напряглась и потухла окончательно.

Всё.

Кончилась шаманка.

– Достаточно! – крикнул я. – Молодец! Давай к нам, на берег!

Но тут… я смотрел на Шестакову в упор и потому чуть не ослеп от вспышки. Розовый, синий, жёлтый, но преимущественно всё-таки кислотно-зелёный цвет ударил по глазам, выжигая к чёртовой матери сетчатку. Вокруг шаманки вихрем закрутилась какая-то очень… очень-очень-очень яркая хрень.

– Ой, – выдохнула у меня за спиной Смерть…

***

«Помочь?»

«Ты кто?»

«Не знаю. Но почему-то очень хочу помочь… мы все очень хотим помочь», – сказал странный голос в голове Шестаковой. Не мужской и не женский, не грубый и не мягкий, не фальцет, не бас и даже не сопрано.

«Кто все?!» – возмутилась шаманка тому, что её нечаянная подростковая шизофрения заговорила с ней загадками. – «И кто мы-то?!»

«Да не знаю я!» – так же нетерпимо заорал голос в голове, затем помолчал секундочку и совершенно спокойно спросил заново: – «Ну так что, помочь?»

– Помоги-и-и, – сквозь зубы процедила Шама.

Когда вокруг неё закрутилась эта странная субстанция, её и без того потряхивало. Шарахало, как будто током. Тут же её замутило, закружило и пробило на такую слабость, что аж коленки задрожали.

Так ещё и голоса какие-то грёбаные.

Не, это точно переутомление. Должно быть, она просто в очередной раз приземлилась лицом в кувшинки, нахлебалась аппетитной зелёной воды с кишечной палочкой и отрубилась. И должно быть, её уже вытащили на берег и теперь откачивают.

Ничего страшного.

Фонвизина рядом. И раз уж она справилась с коровой деда Макара, а при всём уважении к рогатой, её горизонт планирования уже давно сократился до одного, максимум двух дней, то с ней и подавно справится.

Но тут марево рассеялось.

Точнее, не рассеялось, а сгустилось, метнулось в сторону, засветилось пуще прежнего и начало обретать очертания.

– Так это ты-ы-ы-ы, – протянула Шестакова, постепенно узнавая силуэт.

Прямо перед ней сложилась призрачная фигура. Мужская. Большая. И мускулистая настолько, что аж вот с перебором. Такой мускулатуре в человеческом мире никакого разумного применения нет; она разве что стриптизёрам может понадобиться. Ну или на соревнованиях бодибилдеров, что в общем-то почти одно и то же.

Чтобы скрыть срамоту, внизу у полупрозрачного зелёного мужика-призрака было надето что-то типа шотландского килта, вот только с какими-то языческими орнаментами вместо привычной клетки. На запястьях – чётки, ниточки и амулеты. На шее такая же россыпь аксессуаров оккультной тематики.

Ну а теперь к самому интересному…

Голова у мужика была заячья. Вот только ни разу не мультяшная и не смешная, а очень даже гармоничная по отношению к телу. Суровый взгляд глаз-бусинок, животный двузубый оскал и нахмуренные брови. А ещё уши все сплошь дырявые от пирсинга; на них висела целая россыпь колец.

Минотавр!

Вот прямо точь-в-точь минотавр, только не с бычьей, а с заячьей головой!

– Заа-а-а-ая, – ласково протянула Шестакова. – Это ты!

Зая забавно пошмыгал носом, а затем вытянул руку в сторону. Сделал жест «Поди сюда», и буквально из ниоткуда на ней материализовался щит. Огромный прямоугольный штурмовой щит из тех далёких времён, когда римские легионеры шли на врага «черепахой».

Так же, как и сам призрак, щит был полупрозрачным, но в его крепости почему-то сомнений не возникало.

Зая размахнулся и – бах! – ударил щитом о землю, прикрывшись от Шестаковой. Тут он ярко-ярко засветился, и вдруг в обе стороны от него отделились ещё два таких же мускулистых великана с точно такими же щитами.

«Ждём указаний», – прозвучал голос в голове.

Шаманка оглядела свою призрачную команду и… рассмеялась. Сначала слегка нервно, потом очень даже весело, всё громче и громче. В конце концов, Шестакова чуть не забилась в истерике, согнувшись пополам и хватаясь за живот.