Не оборачиваясь, я брела за хеккаром. Артур сказал, что заберет меня завтра… Но «слово Карповского» не давал, а укус за ухо клятвой не считается. Так что верилось слабо.

Тавара договорилась на неделю, через неделю и отдаст… За такой срок я до локтей сотрусь!

Украдкой я наблюдала за другими отставшими девушками, чьи цепи были пристегнуты рядом с моей. Вид у них был изрядно потасканный и прожеванный. Цейнер бил красным светом в глаза, и те, в ком было больше сил, давно скрылись под навесами построек.

У крыльца магические карабины сами отстегнулись от колец, шлепнулись на землю и потянули пленниц в разные стороны. Кого к грязному корыту, кого в серый коридор… Меня утащило в комнатушку не больше той, которую занимали в общежитии Тайка с Анхеликой.

Едкий запах ударил в нос, и мое тело прошило судорогой отвращения. Несмотря на непритязательный студенческий быт, в нашем Крыле Фей было намного чище!

Здесь же обшарпанные стены источали запах гнили. Пол был в нескольких местах залит серо-зеленой заплесневелой жижей, а в закопченных нишах налипли друг на друга заплывшие огарки свечей.

В углу прямо на камни был брошен тонкий матрас, поеденный жуками. Ровно над ним торчало кольцо, к которому радостно устремился конец цепочки. Чары со знанием дела привели меня в новый дом.

– Шавайяр? – спросили за спиной.

Вздрогнув от неожиданности, я развернулась.

– Голодная? Да, наверное… – выдохнула растерянно.

– Сегодня кормить для завтра. Штобы не упасть на работах, – прокряхтела тетка. – Завтра работаешь хорошо – ешь хорошо.

– Я поняла, – кивнула, обхватывая плечи подрагивающими руками.

В сырой комнате было прохладно, но озноб пошел не от холода, а от ужаса: вдруг Артур и через неделю меня отсюда не заберет? Сколько я протяну в заплесневелой темнице?

– Хороший работник будет сытый, мытый, с одеялом… и с заживляющая мазь для больной пальцы, – ободряюще покивала Тавара и вышла из комнатушки.

Не так все плохо, «детка». Рано нос повесила.

Повздыхав, я напомнила себе, что прошлую ночь провела в лесной канаве на прелой шкуре. Носом в кореньях, затылком во мху. А проснулась я оттого, что Цейнер пытался изжарить меня заживо.

Вся моя еда последних суток – неведомые фрукты, от которых потемнел язык, и вязкое яйцо хищной птицы. Сырое! Без хлеба!

Молодой организм требовал прожаренного мяса и овощей. Горячей насыщенной жидкости, питательной и пряной. А еще крекеров. Боги Веера, как же хотелось крекеров!

Сейчас у меня хотя бы была крыша над головой. Прохладное уединенное пространство, промятый до пола лежак, из удобств – глиняный горшок у двери. Но не кустики, не кустики… Артур рисковал, сдавая меня в аренду. Может, сравнив условия, я еще уходить не захочу.

Спустя полусферу явилась Тавара. В стенную нишу впихнула новый огарок свечи, щелкнула пальцем – и на фитиль перепрыгнул крошка-огонек. На пол она поставила тарелку с серо-бурой жижей, рядом бросила сухарь.

Это та еда, которая хорошая, или для нормальной мне еще предстоит поработать? Попробуй разбери, когда приличной пищи во рту двое суток не было!

Зажав нос, я быстро влила в себя пакость и зажевала сухарем. Если не нюхать, то… Нет, все равно мерзко. Будто этот суп уже ели и пару раз переваривали.

Рейтинг черноглазого похитителя медленно пополз вверх…

Артур, ты же вернешься за мной? Правда?

***

На рассвете за мной явилась добытчица. Не дав ни умыться, ни глаза продрать, она отцепила цепочку от кольца, закрутила хитрым пассом и отправила свободным концом наружу. Быстро переставляя ноги, я кубарем выкатилась следом, пока руку не оторвало.

– Шикварра, шикварра! Хтэ не у партэля и не фьёра, хтэ у Тавара. У Тавара надо работать, штобы есть, – на смеси двух языков покрикивала тетка, выгоняя из спальни других девиц. – Тарго! Жвандэ та хеккара, та тарья!

– Ее послушать, так в партэлях мы как на курорте отдыхали, – пробубнила черноволосая девушка, поспевая за оранжевой натянутой цепью.

Мой поводок тоже опасно мигал рыжим, и я в полусне, еще не скинув с себя ночной бред, бежала за хеккаром.

Ты справишься, Рит… Что тебе плантация колючек? Ты по Смертельной полосе от орантусов столько раз убегала, даже до выхода доползала чудом… Хотя магистр Хонсей божился, что не выпустит нас живыми.

– Ну да, лежали мы на пуховых перинах и кружевные юбочки задирали, чтобы добрых молодцев силушкой одарить, – язвительно прошипела вторая, со светло-красными волосами, неаккуратно остриженными до плеч. Ее шею покрывали непривлекательные пятна, точно на кожу налипла черная смола. – Она бы сама попробовала магию переработать для деревенских ублюдков, что за монету удавятся… или тройной объем услуг стребуют…

– Угу. По утреннему тарифу, – закатила глаза черноволосая.

Обе они выглядели взрослыми, обветренными и потрепанными жизнью. Так сразу и не понять, это работа в партэле оставила неизгладимый отпечаток или плантация добила…

– Вы тут давно? – я приблизилась к девушкам.

– Вечность, – фыркнула «красная», показав мне ороговевшие мозоли на ладонях.

Хеккар вел нас к голубому полю, усыпанному нежными лилейными цветами. Издали лепестки казались мягкими, высокие стебли – пушистыми, а утренняя прогулка по лугу – беззаботной. Но я знала, что обманываться не стоит… Тарья хорошо защищает свои сокровища. А от меня, пустой лишь с виду, будет отбиваться с двойным упорством.

– Ишь, понеслась… Точно в зад укушенная. Опять первой мыться будет, – покривилась красноволосая, с пренебрежением глядя на белокурую девушку, бежавшую к тарьевому полю. Ее цепь сверкала насыщенно-зеленым.

Едва девица вошла на плантацию, бутоны, открытые новому дню и яркому Цейнеру, захлопнулись наглухо. Но вот она протянула руку – и голубой цветок распахнулся под умелыми пальцами.

– Я сегодня горбатиться не буду. Пусть Эйлин скачет, ей нужнее. А я – сколько соберу, столько соберу, – пожевав губу, изрекла черноволосая.

Тарья оказалась кусачей. Шипастой. Агрессивной.

Она цеплялась за подол сарафана, рвала кружево, оставляла продольные алые полосы на коленках. Полосовала ладони, щипалась за пальцы.

Бутоны раскрывались неохотно. Приходилось по десять раз коснуться лепестков – погладить, подуть, едва не шипя от боли. Убедить растение, что я очень даже «цабат», пустая и безобидная. А не мужик-чародей, жаждущий сорвать нежную жемчужинку.

Под жарким Цейнером фантазия разыгралась. Мне представилось, что цветочки охраняют свою невинность… и лишь таким же чистым показывают символ непорочности – небесно-голубую тарью. Крошечные перламутровые шарики с теплой сердцевиной.

Лишь пустым они открывают свой секрет – и демонстрируют свою наполненность. Свое богатство.

По сути, тарья тоже была сосудом. Идеальным вместилищем для магии. Для дара, для духа, для проклятий, для чар, для энергии всех мастей… Способная взять – и отдать. Так же, как местные девушки, обделенные искрой.

Моим пальцам бутоны открывались со скрипом. С кряхтением и ворчанием. Пришлось отойти от группы девушек и заслониться от Тавары, чтобы никто не понял: новенькая не так пуста, как кажется.

Если я действительно хочу выяснить, где добытчица прячет личный запас магии, стоит быть осторожнее. Пусть она видит во мне то же, что в остальных рабынях, – полную беспомощность и неспособность за себя постоять.

– Надо вот так, – вырвавшись из шипастых зарослей, ко мне подскочила белокурая труженица и одним щелчком раскрыла бутон.

Голубая горошина выпрыгнула к ней на ладонь и тут же перекочевала в корзину, закрепленную на боку хеккара. Этот большеголовый косматый парень сопровождал нашу группу.

Едва жемчуг оказался в повозке, по цепочке к запястью рабыни пробежал мерцающий импульс. Девушка зажмурилась от удовольствия и без стеснения задрожала.

– Поняла? – на ее лице возникли неуместные добродушные ямочки. – Не касайся основания цветка, там шипы напитаны ядом. Он-то и разъедает кожу до волдырей.