– Как у Боярского.
– Кстати, похож на него, но не комплекцией.
– Да, я широкоплечим был, с большими ручищами, ножищами сорок пятого размера. В Узбекистане меня Батыром называли, богатырем то есть.
С дедом было так интересно! Если бы не срочный рабочий звонок, никуда бы Алиса не уехала.
– Ты с завещанием не тяни, – на прощание сказал дед. – Я в любой момент могу кони двинуть. Вези нотариуса, чтоб мне спалось спокойно.
Уже через неделю все было улажено, а через месяц дед занемог. Алиса всполошилась, начала врачей на дом вызывать, и из поликлиники, и из частных больниц. Старику прописывали одни лекарства за другими, она покупала их, но Дмитрий Валентинович все тайком выкидывал. Когда Алиса застала его за этим, рассердилась:
– Ты что творишь, старый хрыч? – она никогда бы не позволила себе так называть даже постороннего пожилого человека, не говоря уже о родном, но дед не считал слово «хрыч» обидным. «В просторечии это просто «старик», – пояснял он. – Так что прилагательное к нему добавлять не нужно. Тавтология получается!»
– А я говорил тебе, что не нужны мне таблетки! – ответил внучке Дмитрий Валентинович. – Но ты, упрямица, все покупаешь их! Деньги только тратишь…
– Свои – не твои, так что не жалей.
– Как видишь, не жалею, – ехидно возразил он, смыв таблетку в унитаз. – Мне уже ничем не поможешь, ни лекарствами, ни травами, ни даже молитвами. Умираю я, Лисенок.
– С чего бы? Я видела твои анализы, они не так уж плохи. А для твоего возраста – идеальны. Если будешь слушаться врачей, до ста лет доживешь.
– Мне восемьдесят восемь отмерено.
– Тебе уже столько, но все еще жив.
– Это пока. – И потопал обратно в кресло. Он хоть и чувствовал себя плохо, но в кровать укладывался, только если хотел спать. – Но дольше четырех месяцев мне не протянуть. – Ровно через столько ему должно исполниться восемьдесят девять. – Бахши на этот счет не ошибаются.
– Кто это такие?
– Шаманы.
– Дед, ты же образованный человек! – простонала Алиса.
– Я трижды на краю гибели оказывался. И первый раз в шесть лет. Заболел брюшным тифом. В Средней Азии в годы войны от него тысячами умирали. Отец меня тогда к шаману повез, и тот сказал, оклемается, долгая жизнь у него впереди. Второй раз я опять же в Ташкенте чуть не умер. Уже взрослым. Город трясло еще несколько лет после того катаклизма, и я под завалами оказался. Ноги мне переломало (с тех пор болят), ребра. Сутки провел под землей. Вытащили полумертвого. Дядька Мустафа, друг мой, шамана привел. После его обряда я на поправку пошел. А когда совсем выздоровел, отправился к нему, чтоб отблагодарить. Бахши сообщил, что он ни при чем, я бы и сам выкарабкался, потому что духи за мной будут приглядывать еще долго. Насколько? – спросил я. Тот кости мне дал, велел раскинуть. Они показали два одинаковых символа, похожих на знаки бесконечности или цифры 8.
– И бахши решил, что ты в этом возрасте и умрешь?
– Духи решают, – серьезно возразил дед. – А шаман только передает их послания. Тот, с кем имел дело я, сказал: «Встретишься со своими умершими предками на краю бесконечности!»
– То есть в восемьдесят девять лет? – фыркнула Алиса.
– Если на краю, то в восемьдесят восемь.
– Это же притянуто за уши!
Дмитрий Валентинович от разговора устал, поэтому поспешил его закончить:
– Пятнадцать лет назад я утонул. По-настоящему, понимаешь? Я упал с лодки во время рыбалки, захлебнулся, перестал дышать. Был мертв сорок секунд, но меня вернули. И если это не духи, то кто?
– Люди, что достали тебя со дна и сделали искусственное дыхание.
– Но кто их направил?
– Чудишь ты, дед.
– Мне по возрасту положено. А теперь помоги до кровати дойти, посплю немного.
Алиса уложила его, а на следующий день переехала к деду. Если он добровольно таблетки принимать отказывается, она будет его лечить насильно, тайком добавляя их в компот.
Хитрость помогла. Уже через две недели Дмитрий Валентинович окреп настолько, что начал не только свободно передвигаться по квартире, но и во двор выходить. Дед гулял по аллейке, болтал с ребятней и их мамами на детской площадке, заглядывал к дворнику, чтобы сыграть с ним в домино. Алиса смогла выдохнуть и снова вернуться к работе, но не домой. Когда дед под ее присмотром, ей спокойнее. Да и интересно с ним! Все равно у Алисы никакой личной жизни, а с подругами встречи не часты.
Дед с внучкой подолгу болтали вечерами, попивая чай, к которому первый пристрастил вторую, но оба избегали больной темы, а именно предательства Дмитрия Валентиновича. Алиса много раз порывалась вызвать его на откровенный разговор, но сдерживала себя. Захочет, сам расскажет… Он не хотел!
Когда до дня рождения деда оставалось несколько дней, Алиса позвонила отцу. Она сообщила ему о том, что Попков-старший жив, и спросила, не хочет ли тот поговорить с ним.
– Зачем мне это делать? – удивился тот. – Я этого человека не знаю.
– Ему было бы приятно твое поздравление с днем рождения.
– Не думаю, – и перевел разговор, а вскоре закончил.
Дяде после него Алиса звонить не стала, хотя собиралась. Он-то в Москве, мог бы не только по телефону с отцом поговорить, но и встретиться. Быть может, Дмитрий Валентинович перед ним скорее раскроется и сын перестанет считать его предателем?
В итоге отмечали они праздник вдвоем. Алиса кухню украсила, накрыла стол, купила подарок (красивую трость), гранатового вина каждому по стопочке налила. Поздравила, в общем, от души.
– Спасибо тебе, Лисенок! – Дед благодарно поцеловал ее в щеку. – Не только за этот банкет и не столько… За счастье, которое ты подарила мне перед смертью.
– Дед, ты опять? Тебе восемьдесят девять, но ты в порядке. Мы перехитрили духов.
– Я родился около полуночи, – улыбнулся он. – Формально мне еще восемьдесят восемь. Но ты права, не будем о грустном. – Он встал, опершись на новую трость. – Пойдем в комнату, я покажу тебе свой тайник.
– У тебя и такой есть?
– Он у всех стариков имеется. Только остальные в нем деньги прячут, ценности, завещания, а я дорогие моему сердцу вещицы.
Дед провел ее в свою комнату, именно ее дали ему как специалисту. Вернувшись в Москву из Ташкента, он устроился на железную дорогу экспедитором. До шестидесяти лет по командировкам мотался, весь Союз объездил, а когда тяжело стало прежний ритм переносить, перевелся в депо. Оттуда его уже, как говорил сам Дмитрий Валентинович, пинками выгоняли. Не хотел он на пенсии дома сидеть, вот и трудился до семидесяти двух.
– Потом уже неофициально работал, – добавлял он. – На стоянке грузовых машин сторожем. И не скучно, и денежка капает. Главное же, всегда можно в путешествие отправиться. Дальнобои со мной дружили и брали с собой, если просился.
– А вот и тайник, – проговорил дед, достав из ящика жестяную коробку из-под чая. С ручкой и замочком. Старики обычно такую красоту не выбрасывают, когда пакетики заканчиваются, а превращают в шкатулки. – В нем все ценное лично для меня. Специально в непромокаемый контейнер положил, чтоб не пострадало содержимое. А то соседи сверху залить могут, у них уже батареи отопления лопались.
Говоря это, дед доставал из ящичка предметы. Первой на свет показалась тюбетейка.
– Отец в ней ходил, когда мы в Ташкенте жили, – пояснил Дмитрий Валентинович. – Считал ее счастливой. Снял перед тем, как застрелиться.
– Он покончил с собой? – поразилась Алиса. – Бабушка этого не рассказывала.
– Она не знала. Мы с мамой ото всех скрывали этот факт.
– Он это сделал по возвращении в Москву?
– Сюда его уже в цинковом гробу привезли. В Ташкенте застрелился. На него кто-то на заводе доносы строчил, и на отца завели дело, как на антисоветчика, но собирались обвинить в шпионаже. За такое если не расстреливали, то отправляли в лагеря на пожизненное. Чтобы избавить меня от клейма «сын врага народа», папа покончил с собой.
– Мне очень жаль…
– И мне. Потому что застрелился он в сорок девятом, а в 1953-м умер Сталин, и репрессированных начали реабилитировать. – Дед достал из коробки косынку. Линялую, но чистую. – Это память о маме. Она, когда овдовела, начала повязывать голову платками. А до этого шляпки носила. В Ташкенте летом жарища неимоверная, и мама голову прикрывала. Сначала панамками, но, когда мужа повысили до главного конструктора, перешла на более изысканные уборы. Шляпки не очень ей шли, косынки больше. Она у меня из деревенских была.
