Когда я зашёл в столовую, то замер на пороге.

Огромный стол, сервированный на двадцать персон, сиял и переливался. Хрусталь, серебро, фарфор тончайшей работы — всё это горело в свете магических светильников и свечей. Цветы в высоких вазах — белые лилии, алые розы, какие-то нежные голубые бутоны, названия которых я не знал. Свечи в тяжёлых серебряных подсвечниках отражались в полированной поверхности стола, создавая иллюзию, что их в два раза больше.

Это было красиво. Нереально красиво. Как картинка из журнала «Аристократическая жизнь».

Я подошёл к столу, чувствуя себя неловко со своими салфетками. Двое слуги расставляли тарелки — огромные, белые, с золотым ободком. Каждая тарелка ставилась с ювелирной точностью, потом проверялась уровнем, потом поправлялась на миллиметр.

— Салфетки сюда? — спросил я, чувствуя себя полным идиотом.

— Да, господин, — кивнул один из слуг, даже не обернувшись. — Треугольником, углом к тарелке.

— Углом к тарелке, — повторил я, как заклинание.

Я взял салфетку, посмотрел на неё, посмотрел на тарелку, положил салфетку рядом. Треугольником. Углом. Вроде к тарелке.

— Нет, не так! — слуга обернулся и всплеснул руками с таким ужасом, будто я поджёг скатерть. — Острым углом к тарелке, а не тупым!

Я посмотрел на салфетку. Потом на него. Потом снова на салфетку. Потом на угол. Острый? Тупой? Какая, в бога душу, разница?

— Какая разница? — честно спросил я.

— Огромная! — слуга выхватил у меня салфетку с такой скоростью, что я даже не понял, как это произошло. Он ловко, одним движением сложил её в идеальный треугольник, поправил края, пригладил и водрузил рядом с тарелкой — ровно, красиво, острым углом к фарфору.

— Вот! — сказал он с гордостью. — Видите? Извините за суету.

Я ничего не понял, но кивнул. Видимо, аристократия — это не только титулы и магия, но и умение раскладывать салфетки нужным углом. Этому в академии не учат. И слава богам.

Следующие полчаса я провёл, пытаясь повторить этот фокус. У меня получалось криво, косо и, кажется, все углы были тупыми, но слуга ходил за мной и поправлял. К концу процесса я возненавидел салфетки так сильно, как не ненавидел даже магическую математику.

— Готово, — выдохнул я, когда последняя салфетка легла на место. — Жить буду?

— Принцесса, может, и не заметит, — философски заметил слуга. — Она обычно на тарелки смотрит.

Я уже открыл рот, чтобы ответить что-то язвительное, как дверь столовой распахнулась.

В столовую влетела Лана. Влетела — это мягко сказано. Она ворвалась, как ураган, с сияющими глазами, раскрасневшаяся, сбившая причёску.

— Приехала! — закричала она на всю столовую. — Мария приехала!

Салфетки. Принцесса. Сервировка. Всё это мгновенно вылетело у меня из головы.

Я бросил салфетку, которую держал в руках (пусть теперь этот слуга сам разбирается с острыми углами), и рванул к выходу так быстро, что, кажется, оставил за собой шлейф из магии и адреналина.

Я нёсся по коридорам, распугивая слуг, которые чудом успевали прижиматься к стенам со своими вазами и подносами. Где-то позади что-то звякнуло и, кажется, разбилось, но мне было плевать.

Мария приехала.

Моя Мария.

Я вылетел в главный холл и замер.

Она стояла у входа, ещё в дорожном платье, с небольшим чемоданом в руках, и оглядывалась по сторонам с лёгкой улыбкой. Красные волосы, заплетённые в косу, выбились из причёски после дороги. Щёки разрумянились на морозе. Глаза — такие родные, зелёные, тёплые — искали кого-то в толпе.

Увидев меня, она улыбнулась. Широко, искренне, счастливо.

— Роберт! — крикнула она и побежала ко мне, бросив чемодан прямо посреди холла.

Я поймал её в объятия, и она врезалась в меня с такой силой, что мы едва не упали. Но удержались. Конечно, удержались.

— Соскучилась? — спросил я, уткнувшись носом в её волосы.

— Угу, — выдохнула она. — Очень.

— Я тоже.

Мы стояли посреди холла, обнявшись, и весь этот сумасшедший дом с его принцессами, салфетками и суетой перестал существовать. Были только мы. Только она. Только этот момент.

Где-то на периферии я слышал, как Лана отдавала распоряжения, как слуги подхватили чемодан, как кто-то что-то говорил про обед и про принцессу.

Но мне было всё равно.

Мария приехала. А это значило, что новый год будет по-настоящему счастливым.

29 декабря. День

Обед накрыли в малой столовой — той самой, где мы ужинали в первый вечер. Но сегодня здесь царила совсем другая атмосфера. Не парадная, не официальная, а тёплая, почти домашняя. Наверное, потому что за столом собрались свои. Ну, почти свои.

Стол ломился от яств. Хрустальные салатницы с закусками, фарфоровые супницы с дымящимся крем-супом, серебряные блюда с рыбой и мясом, корзиночки с свежеиспечённым хлебом — всё это выглядело так аппетитно, что у меня слюнки потекли. В центре стола возвышалась огромная ваза с живыми цветами, источающими тонкий аромат. Свечи в тяжёлых подсвечниках мягко мерцали, отражаясь в полированной поверхности стола и создавая уютный полумрак.

Герцог Каин Блад восседал во главе стола. Величественный, как скала, он одним своим видом задавал тон всему обеду. Чёрный костюм идеально сидел на его широких плечах, седина на висках благородно поблёскивала в свете свечей, а алые глаза смотрели на мир с холодным спокойствием человека, который видел слишком много, чтобы чему-то удивляться.

Рядом с ним — Лана. Она сияла. Буквально светилась изнутри. Белоснежные волосы рассыпались по плечам, на губах играла лёгкая улыбка, и даже строгое платье не могло скрыть её расслабленности. Сегодня она была не просто хозяйкой — она была счастливой женщиной, и это делало её невероятно красивой.

Я сидел рядом с Марией. Она только что прибыла и всё ещё не могла наглядеться на меня. Её зеленые глаза то и дело встречались с моими, и в них было столько тепла, что я готов был раствориться в этом взгляде. Волосы, заплетённые в аккуратную косу, выбились после дороги, но это делало её только милее. На ней было простое дорожное платье, но даже в нём она выглядела как королева. А переодеваться, Мария явно не торопилась.

Малина устроилась напротив. С самым мрачным видом, какой только можно представить. Только холод, обида и, кажется, голод. Как у хищника, который смотрит на добычу, но пока не решается напасть. Она молчала. И, кажется, собиралась молчать весь обед.

Слуги суетились вокруг Марии с особым усердием. Ей пододвигали самые лучшие блюда, наливали вино в самый красивый бокал, поправляли салфетки и приборами звенели так, что у меня уши закладывало.

— Ещё форели, госпожа? — шептал дворецкий, склоняясь над Марией с таким подобострастием, будто перед ним была сама богиня.

— Нет, благодарю, — вежливо отвечала она, но даже не смотрела на него. Её взгляд был прикован ко мне. И в этом взгляде было столько нежности, что я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

— Может, попробуете этот соус? — не унимался дворецкий, пододвигая серебряный соусник. — Его готовил наш повар по особому рецепту, доставшемуся ещё от прабабки герцога…

— Потом, — Мария мягко, но твёрдо отстранила его руку с соусником и взяла меня за руку под столом. Её пальцы переплелись с моими, и она улыбнулась — той самой тёплой, родной улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Я лучше с ним пообщаюсь.

Слуга понял намёк и отступил, но я успел заметить, как он обменялся взглядами с другими слугами у стены. Переглядывались, перешёптывались. Ещё бы — такое событие: принцесса империи приехала, а смотрит только на обычного графа.

— Как доехала? — спросила Лана через стол. В её голосе не было ревности — только искренняя забота. Она смотрела на Марию как на подругу, как на сестру, и от этого на душе становилось тепло.

— Хорошо, — ответила Мария, чуть сжимая мою руку. — Дороги чистые, магические станции работают без сбоев. Даже не замёрзла. Погода сегодня удивительно мягкая.