— Это не для питья, — отрезал он. — Это для пулемета. Если ствол перегреется, мы все сдохнем. Выбирай, рядовой: умереть от жажды или от американского огнемета?
Кенджи заплакал. Без слез — организму нечем было плакать. Сухие рыдания сотрясали его тощее тело.
Ито посмотрел на него, и на мгновение маска демона треснула. Он отвинтил крышку фляги, набрал в рот немного воды и... плюнул в лицо Кенджи.
— Умойся, — рявкнул он. — Самурай должен встречать смерть чистым. А теперь соберись! Ты позоришь своих предков этим нытьем.
Это была жестокость, граничащая с милосердием. Вода на лице Кенджи привела его в чувства. Он слизнул капли с губ, глаза прояснились.
Внезапно сверху раздался звук. Тум. Тум. Тум.
Глухие, тяжелые удары. Земля над нами дрожала.
— Они наверху, — прошептал я, сжимая винтовку.
— «Шерман», — определил Ито. — Ищет вентиляцию.
Звук прекратился прямо над нашей головой. Послышалось шипение, похожее на звук открываемого гигантского крана. А затем в туннель пополз запах. Сладковатый, тяжелый запах бензина.
— Газы! — заорал Ито. — Назад! Вглубь!
Мы рванули по узкому коридору, спотыкаясь о ящики с патронами.
Сзади раздался хлопок.
Воздух мгновенно раскалился. Я обернулся на бегу и увидел, как огненная река, ревущая, живая, врывается в туннель, пожирая темноту. Огонь лизал стены, догоняя нас.
Это был не просто жар. Это было дыхание дракона. Кислород выгорел мгновенно, легкие обожгло.
Кенджи, бежавший замыкающим, споткнулся.
— Такеши-сан! — крикнул он.
Я остановился. Это была секунда, растянутая в вечность. Огонь был уже близко. Я видел ужас в глазах мальчишки. Если я вернусь, мы сгорим оба.
Рука Ито схватила меня за воротник и дернула вперед с нечеловеческой силой.
— Беги! — прорычал он. — Ему конец!
Мы нырнули за поворот и захлопнули тяжелую стальную дверь переборки.
С той стороны в металл ударило что-то мягкое. А потом раздался крик. Он длился всего пару секунд, но в нем было столько боли, сколько не вынести ни одному живому существу. Потом крик перешел в бульканье и стих.
Мы стояли в темноте, прижавшись спинами к раскаленной двери.
В тишине было слышно только наше сиплое дыхание.
— Минус один, — ровно сказал Ито. — У него не было шансов убить десятерых. Значит, Такеши, ты заберешь его долг себе. Теперь на тебе — девятнадцать.
Я сполз по стене на пол. Мои пальцы дрожали, пытаясь нащупать в кармане кисточку для каллиграфии — мой талисман. Но я нащупал только холодный металл гранаты.
Я больше не был художником. Огонь выжег во мне всё, кроме ненависти.
Ночь на Иводзиме никогда не была темной. Небо постоянно кровоточило осветительными ракетами. Они висели над островом, как бледные, мертвые солнца, заливая истерзанную землю призрачным зеленым светом. Тени плясали, обманывая зрение. Каждый камень казался каской морпеха, каждый куст — стволом пулемета.
— Мы не люди, — прошептал сержант Ито. Он обмазывал лицо грязью, смешанной с сажей. — Мы — духи этого острова. Они боятся нас, Такеши. Они слышат нас в каждом шорохе.
Нас осталось четверо. Ито, я и двое рядовых из соседнего взвода, имен которых я даже не спросил. Зачем? Мертвецам имена не нужны.
Наша цель — позиция минометов, которая не давала нам поднять головы весь день.
Мы выползли из норы, как крысы.
Воздух снаружи был другим. Здесь пахло не только серой и гниющими телами. Ветер приносил с американских позиций запахи, от которых кружилась голова: жареное мясо, табак и... кофе. Этот запах ударил меня сильнее, чем приклад. Он напомнил о доме, о кафе в Киото, о жизни, которую у меня украли.
Мы ползли по-пластунски, вжимаясь в теплый вулканический пепел. Мои локти были ободраны в кровь, но я не чувствовал боли. Только холодную рукоять штык-ножа в руке. Винтовку я оставил за спиной — в тесном окопе она только мешает.
Впереди показались брустверы из мешков с песком. Американцы спали или тихо переговаривались. Я слышал их смех. Грубый, гортанный смех сытых людей. Это разозлило меня. Эта злость была холодной и острой, как лезвие меча сержанта Ито.
Ито поднял руку. Вперед.
Мы скатились в траншею бесшумно, как тени.
Сержант оказался за спиной часового. Я увидел блеск стали — его син-гунто описал короткую дугу. Звук был похож на удар мясника по туше. Часовой осел, не издав ни звука. Фонтан темной крови брызнул на мешки с песком.
Хаос начался мгновенно.
Кто-то закричал: «Japs! In the hole!» (Япошки! В окопе!).
Я прыгнул в ближайшую стрелковую ячейку. Там сидел морпех. Он был без каски, со светлыми, почти белыми волосами. Он вскинул голову, и наши глаза встретились.
В них не было ненависти. В них был тот же животный ужас, что жил во мне последние дни. Он был моим ровесником. Может, даже моложе.
Он потянулся к пистолету. Я ударил его плечом в грудь, сбивая с ног. Мы покатились по дну окопа, барахтаясь в грязи и пустых банках из-под тушенки.
Он был сильнее. Намного сильнее. Он пах мылом и хорошим табаком. Этот запах «чужого» придал мне сил.
Я схватил его за горло, пытаясь вдавить кадык внутрь. Он хрипел, его пальцы царапали мое лицо, пытаясь выдавить мне глаза. Я видел, как расширены его зрачки. Я видел в них свое отражение — грязное, оскаленное лицо безумца.
Моя рука нащупала на поясе тяжелый булыжник вулканического туфа.
— Прости, — прошептал я по-японски. Или мне это показалось?
Я ударил. Раз. Другой.
Хруст кости был отвратительным. Горячая липкая жижа брызнула мне в рот. Вкус железа. Вкус жизни.
Он обмяк. Его руки разжались.
Я сидел верхом на трупе, тяжело дыша. Вокруг кипел бой. Ито рубил кого-то своим мечом, вопя проклятия. Взрывались гранаты. Но для меня мир сузился до этого окопа.
Из нагрудного кармана убитого американца выпала фотография. Я машинально поднял её. Девушка в легком платье смеялась, стоя на фоне какого-то белого дома с забором.
Меня вырвало. Прямо на него. На его чистую форму, на его светлые волосы.
Я убил не врага. Я убил человека, у которого была девушка, дом и будущее. Я убил себя.
— Такеши! Уходим! — Голос Ито вырвал меня из оцепенения.
Он схвил меня за шиворот, как котенка, и выволок из окопа. Рядом разорвалась граната, осыпав нас землей. Мы бежали обратно в темноту, в спасительные норы, оставляя позади крики раненых и свет прожекторов, которые шарили по пустым дюнам, пытаясь найти призраков.
Нас загнали в тупик. Глубже отступать было некуда — позади только стена из раскаленного базальта. Впереди — темный зев туннеля, откуда тянуло сквозняком и смертью.
Воды не было уже два дня. Я забыл, как звучит мой собственный голос. Я забыл лицо матери. Остался только стук сердца: тук... тук... тук... Медленный, как шаги палача.
Сержант Ито сидел у входа, полируя клинок своего син-гунто куском ветоши. Он был страшен. Половина лица — сплошная корка запекшейся крови, мундир превратился в лохмотья. Но его движения были спокойными, почти торжественными.
— Патроны? — спросил он, не оборачиваясь.
— Пусто, — прохрипел я. Моя винтовка лежала в углу, бесполезная палка. Я отдал ей последние почести и оставил там.
Ито кивнул. Он встал, поправил пояс и повязал на лоб грязную повязку с красным кругом — хиномару.
— Я иду, Такеши.
— Я с вами, сержант. У меня есть граната.
— Нет.
Он развернулся и посмотрел на меня. В его уцелевшем глазу я впервые не увидел безумия. Там была... печаль?
— Ты художник, Такеши. Художники должны видеть. Кто-то должен запомнить, как умирает самурай, чтобы потом нарисовать это духам предков. Смотри. И не смей закрывать глаза.
Снаружи послышались голоса. Американцы. Они шли осторожно, прощупывая темноту лучами фонарей. Я слышал лязг металла — баллоны огнеметов ударялись о камни.
Ито вздохнул. Глубоко, полной грудью, втягивая в себя спертый воздух подземелья.
— Банзай! — выдохнул он.
