Здесь никогда не бывает тихо. Даже когда молчат орудия, остров стонет. Он дышит под нами, ворочается, источая тошный запах тухлых яиц и гари. Это сера. Она пропитала мою форму, мои волосы, въелась в кожу так глубоко, что я перестал чувствовать запах собственного пота.

Я провел ладонью по прикладу своей винтовки «Арисака». Дерево было теплым и влажным, как и всё в этой проклятой норе.

— Такеши, не спи, — хриплый голос сержанта Ито вывел меня из оцепенения. — Американцы не будут ждать, пока ты досмотришь свои сны о цветущей сакуре.

Сержант сидел напротив, в неверном свете масляной лампы, и точил штык. Шшших-шшших. Ритмичный, успокаивающий звук смерти. Ито был старым воякой, прошедшим Китай. У него не было сомнений, только приказы. А у меня была только усталость и странное, звенящее чувство в груди — предчувствие конца.

Мы находились на глубине десяти метров под землей, в чреве горы Сурибати. Генерал Курибаяси превратил этот кусок вулканической скалы в крепость. «Никаких банзай-атак, — сказал он. — Каждый из вас должен убить десятерых, прежде чем умереть самому».

Десятерых.

Я посмотрел на свои руки. Тонкие пальцы, привыкшие держать кисть для каллиграфии, а не саперную лопату. Смогу ли я забрать десять жизней? Я, который в детстве плакал, когда отец топил слепых котят?

— Воды осталось на два глотка, — прошептал юный Кенджи, сидевший слева от меня. Ему было всего восемнадцать. Его глаза в полумраке блестели лихорадочным блеском.

— Терпи, — буркнул я, отвинчивая затвор винтовки. — Пей свою слюну. Если начнешь ныть, сержант Ито даст тебе попить собственной крови.

Это была грубая шутка, но здесь, в подземельях, юмор давно умер, уступив место цинизму. Мы чистили оружие по пять раз на дню. Это был ритуал. Это была молитва. Моя «Тип 99» была моим единственным другом, который не предаст. Хризантема на ствольной коробке — символ Императора — была единственным чистым пятном в этом грязном аду.

Внезапно земля дрогнула.

Сначала это было похоже на вибрацию от проходящего поезда, к которой я привык в Киото. Но потом гул перерос в рев. С потолка посыпалась черная вулканическая пыль, забивая нос и рот. Лампа мигнула и погасла.

— Началось! — крикнул кто-то в темноте.

Это были не самолеты. Это было страшнее. Корабельная артиллерия. Линкоры США подошли к острову.

— К орудиям! Живо! — голос лейтенанта перекрыл грохот.

Мы похватали винтовки и каски, спотыкаясь в темноте, побежали по узкому туннелю вверх, к амбразурам. Жара усиливалась с каждым метром. Воздух стал плотным, горячим.

Когда я добрался до бойницы и выглянул наружу, у меня перехватило дыхание. Океан исчез. Вместо синей воды я увидел сталь. Сотни, тысячи кораблей заполнили горизонт. Они стояли так плотно, что казалось, можно пройти по их палубам от Иводзимы до самой Америки.

Небо раскололось. Огненные вспышки на бортах линкоров — и через секунду остров содрогнулся от удара такой силы, что меня отшвырнуло от стены.

Ад пришел за нами. И он говорил на английском языке.

Три дня.

Три дня остров пережевывали стальные челюсти.

Мы сидели в темноте, обхватив колени руками, пока мир наверху превращался в пыль. С потолка сыпались камни. Уши заложило так, что я перестал слышать даже собственный крик. Кенджи, тот самый мальчишка, молился, раскачиваясь из стороны в сторону, но я не слышал его слов — только видел, как шевелятся его побелевшие губы. Казалось, что гора Сурибати — это гнилой зуб, который американцы пытаются вырвать без наркоза.

А потом всё стихло.

Тишина была страшнее грохота. Она давила на перепонки, звенела в голове.

— К бойницам! — прошипел сержант Ито. Его лицо было серым от пыли, глаза воспалены. — Они идут.

Я подполз к амбразуре. Мои руки дрожали, и я сжал цевье винтовки так, что побелели костяшки пальцев. «Спокойно, Такеши. Представь, что это кисть. Представь, что ты выводишь иероглиф "Вечность"».

Океан выплюнул их.

Сотни гусеничных машин — «амтраков», похожих на неуклюжих жуков, ползли к черному берегу. За ними шли катера. Вода вскипела от пены.

Я прижался щекой к прикладу. Дерево скользило от пота. В перекрестье прицела я увидел первого врага. Он выпрыгнул из машины в воду, держа винтовку над головой. Рослый, в пятнистой форме, каска обтянута сеткой. Он был так близко, что я мог бы рассмотреть цвет его глаз, если бы не дым.

— Огонь не открывать! — приказ передавали шепотом по цепочке. — Ждать! Пусть они увязнут.

Это была пытка. Мы смотрели, как враги заполняют пляж. Их становилось всё больше. Тысячи. Они увязали в мягком вулканическом песке по щиколотку, по колено. Они падали, вставали, матерились — я видел, как открываются их рты. Они были живыми людьми. У них были матери. У них, наверное, были письма в карманах, как и у меня.

— Ждать... — шептал Ито, глядя в щель дота.

Черный песок Иводзимы засасывал их. Они сгрудились в кучу, легкая мишень, живое мясо на черной тарелке.

Внезапно воздух разорвал свист. Наш минометный расчет на вершине открыл огонь.

— Огонь! — заорал Ито, и его крик потонул в треске пулеметов.

Мой палец сам нажал на спуск. Я не хотел этого, но тело, надрессированное годами муштры, сработало быстрее разума.

Приклад больно ударил в плечо. Бах!

Я увидел, как тот самый солдат — рослый, в пятнистой форме — дернулся. Его словно ударил невидимый молот. Он упал лицом в черный песок, выронив винтовку.

Я передернул затвор. Гильза со звоном отскочила от каменной стены. Дымок из казенника ударил в нос — резкий, кислый запах сгоревшего пороха.

Мой желудок скрутило. Желчь подступила к горлу. Я только что убил человека. Я перечеркнул чью-то жизнь, как кляксу на бумаге.

— Стреляй, Такеши! Стреляй, идиот! — Ито ударил меня кулаком по каске.

Я снова прижался к прицелу. Глаза застилали слезы от едкого дыма. Или не только от дыма.

Очередной американец бежал, пригнувшись, к воронке. Я выдохнул. Мушка замерла на его груди.

Бах!

Он упал.

Второй. Осталось восемь.

Вокруг творился хаос. Американцы падали десятками, но их было слишком много. Они лезли вперед, переступая через тела товарищей. Огнеметный танк выполз на пляж, и длинная струя жидкого огня лизнула соседний дот. Оттуда выбежал человек-факел, крича что-то страшное, нечеловеческое, пока не упал и не затих, превратившись в черный обугленный ком.

Я почувствовал, как меня трясет. Но руки продолжали делать свое дело: затвор назад, патрон в патронник, затвор вперед. Выстрел.

Мы превратили пляж в бойню. Но я знал — это только начало. Они не уйдут. Они принесли смерть с собой, и теперь мы будем пить её из одной чаши.

Мы потеряли счет дням. В подземельях время не течет — оно капает, как конденсат со стен. Медленно, сводя с ума.

Мы отступили глубже в чрево Сурибати. Американцы заняли пляж и аэродром. Теперь они методично, метр за метром, выжигали нас. Они не лезли в норы — они были умнее. Они просто заливали в вентиляционные шахты бензин или загоняли бульдозеры, заваливая выходы камнями, хороня нас заживо.

Жажда стала невыносимой.

Мой язык распух и прилип к нёбу. Он казался чужим куском войлока во рту. Фляга была пуста уже двое суток. Я видел, как Кенджи лижет влажный камень стены, скуля, как побитый щенок.

— Прекрати, — голос сержанта Ито прозвучал глухо, словно из бочки.

Мы сидели в узком боковом туннеле. Свет керосинки выхватывал из темноты изможденные лица. Сержант выглядел как демон из театра кабуки: лицо в саже, глаза красные, зубы оскалены.

— Я хочу пить, сержант... — прохрипел Кенджи. — Только глоток. Я слышу, как вода течет где-то там...

— Это кровь шумит у тебя в ушах, дурак, — Ито достал свою флягу. Она булькнула.

Мы все замерли. Звук воды был громче взрыва. Кенджи потянулся дрожащей рукой, но Ито ударил его по пальцам рукоятью меча.