Здѣсь онъ остановился и осмотрѣлся, ища глазами гостинницу. Онъ увидѣлъ бѣлое зданіе банка, красную пивоварню и желтую ратушу, а въ углу площади стоялъ большой домъ, всѣ деревянныя части котораго были выкрашены въ зеленое и на которомъ была вывѣска съ надписью «Георгъ». Къ этому дому онъ и поспѣшилъ, какъ только замѣтилъ его.

Онъ обратился къ дремавшему у воротъ почтальону, который, выслушавъ его, направилъ его къ конюху, а этотъ, тоже подробно выслушавъ, направилъ его къ самому трактирщику — высокому джентльмену въ синемъ галстукѣ, бѣлой шляпѣ, темныхъ панталонахъ и сапогахъ съ отворотами, — который стоялъ у двери въ конюшню, прислонившись къ водокачкѣ и ковыряя въ зубахъ серебряной зубочисткой.

Этотъ джентльменъ весьма степенно отправился за прилавокъ, чтобы составить счетъ, на что потребовалось немало времени; когда онъ былъ готовъ и погашенъ, предстояло осѣдлать лошадь и человѣку надо было одѣться — на это ушло еще добрыхъ десять минутъ. Оливеръ между тѣмъ чувствовалъ такое нетерпѣніе и тревогу, что готовъ былъ бы самъ вскочить на лошадь и помчаться во весь опоръ до ближайшей станціи. Наконецъ, все было готово, пакетъ былъ переданъ гонцу съ усердными наставленіями и просьбами относительно его скорѣйшаго врученія, и всадникъ, давъ шпоры лошади, копыта которой звонко застучали по неровной мостовой базарной площади, вскорѣ былъ уже внѣ города и мчался галопомъ по большой дорогѣ.

Убѣдившись, что за помощью послано и что время не потеряно, Оливеръ съ болѣе легкимъ сердцемъ выбѣжалъ изъ постоялаго двора. Повернувъ изъ воротъ, онъ нечаянно наткнулся на высокаго человѣка, закутаннаго въ плащъ и въ этотъ самый моментъ вышедшаго изъ двери гостинницы.

— А!.. — вскричалъ этотъ человѣкъ, вглядываясь въ Оливера и вдругъ отступивъ назадъ. — Чортъ возьми, что это?

— Извините меня, сэръ, — сказалъ Оливеръ:- я торопился домой и не замѣтилъ, какъ вы вышли.

— Проклятіе! — процѣдилъ неизвѣстный, не спуская съ мальчика своихъ большихъ черныхъ глазъ. — Кто бы подумалъ!.. Хоть разотри его въ порошокъ — онъ опять выпрыгнетъ изъ каменнаго гроба, чтобы стать мнѣ поперекъ дороги!

— Я очень сожалѣю, — пробормоталъ Оливеръ, смущенный дикимъ взглядомъ страннаго человѣка. — Надѣюсь, я не ушибъ васъ?

— Да чтобъ ты сгнилъ! — яростно проскрежеталъ тотъ сквозь стиснутые зубы. — Если бы у меня хватило смѣлости сказать слово, я избавился бы отъ тебя въ одну ночь. Проклятіе на твою голову и черную чуму тебѣ въ сердце, дьяволенокъ! Что тебѣ здѣсь надо?

Незнакомецъ потрясалъ кулакомъ, произнося эти несвязныя слова. Онъ подошелъ къ Оливеру, какъ бы намѣреваясь ударить его, но вдругъ рухнулъ на землю, корчась въ припадкѣ и испуская изо рта пѣну.

Оливеръ одно мгновеніе смотрѣлъ на корчи сумасшедшаго, за котораго онъ принималъ этого человѣка, а затѣмъ побѣжалъ въ домъ за помощью. Подождавъ, пока его унесли въ гостинницу, онъ направился домой, торопясь изо всѣхъ силъ, чтобы наверстать потерянное время, и съ немалымъ удивленіемъ и нѣкоторымъ страхомъ раздумывая о странномъ поведеніи незнакомца.

Однако это приключеніе было имъ вскорѣ забыто, такъ какъ, когда онъ вернулся въ коттэджъ, то тамъ оказалось вдоволь работы, чтобы вытѣснить всѣ размышленія о себѣ.

Роза Мэйли чувствовала себя хуже и хуже; къ полуночи она начала бредить. Мѣстный врачъ все время находился при ней. Какъ только онъ повидалъ больную, то отвелъ мистриссъ Мэйли въ сторону и сообщилъ, что болѣзнь чрезвычайно тревожнаго свойства. — «Честное слово», — сказалъ онъ, — «если она выживетъ, то это будетъ почти чудо».

Какъ часто въ теченіи этой ночи Оливеръ вскакивалъ съ постели и, осторожно поднявшись по лѣстницѣ, прислушивался къ малѣйшему шуму въ комнатѣ больной! Какъ часто его охватывала дрожь и лобъ его покрывался холоднымъ потомъ, когда внезапная бѣготня заставляла его опасаться, что случилось именно то, о чемъ страшно было и подумать! И что такое была горячность его прежнихъ молитвъ въ сравненіи съ жаромъ его теперешнихъ отчаянныхъ и страстныхъ моленій о сохраненіи жизни и здоровья нѣжнаго юнаго существа, готоваго упасть въ мрачную разверстую могилу!

Ахъ! Что сравнится съ неизвѣстностью, съ страшной, мучительной неизвѣстностью, когда приходится праздно стоять въ сторонѣ, между тѣмъ какъ жизнь, горячо нами любимая, колеблется на вѣсахъ! Что сравнится съ пыткой тѣхъ думъ, что навязываются сами собой, и заставляютъ сердце мучительно биться, и стѣсняютъ дыханіе подъ властью вызываемыхъ ими образовъ; что сравнится съ безысходно тоскливой потребностью что нибудь сдѣлать для облегченія страданія, для уменьшенія опасности, съ которой мы безсильны бороться, — или съ упадкомъ настроенія и угнетеніемъ души при печальномъ сознаніи нашей безпомощности;- какія терзанія могутъ сравниться съ этими, какія размышленія или усилія воли могутъ смягчить ихъ!

Настало утро. Маленькій коттэджъ былъ тихъ и казался пустыннымъ. Разговаривали шепотомъ. У входа появлялись озабоченныя лица; женщины и дѣти отходили въ слезахъ. Въ теченіи всего длиннаго дня и долго послѣ того, какъ стемнѣло, Оливеръ тихо гулялъ по саду взадъ и впередъ, поминутно подымая глаза къ комнатѣ больной и содрагаясь при видѣ темнаго окна — такого темнаго, какъ будто тамъ лежала смерть. Поздно вечеромъ пріѣхалъ мистеръ Лосбернъ.

— Какъ тяжело, — говорилъ добрый докторъ. — Такая молодая, такъ всѣми любимая!.. Но надежды очень мало!..

Новое утро. Солнце ярко свѣтило — такъ ярко, какъ будто оно не видѣло скорби и заботъ, и среди полнаго разцвѣта каждаго листа и цвѣтка, среди жизни, здоровья и звуковъ и зрѣлищъ радости, прекрасный юный ангелъ лежалъ и быстро таялъ. Оливеръ пробрался на старое кладбище и, сѣвъ на одинъ изъ зеленыхъ холмиковъ, плакалъ и молился о ней среди тишины.

Столько было мира и красоты вокругъ, столько блеска и радости въ залитомъ солнцемъ ландшафтѣ, такая слышалась веселая музыка въ пѣсняхъ лѣтнихъ птицъ, столько вольности было въ быстромъ полетѣ высоко несущихся грачей, столько было во всемъ жизни и веселья, что когда мальчикъ поднялъ заплаканные глаза и осмотрѣлся вокругъ, то ему пришла невольная мысль, что это не время для смерти, что не можетъ Роза умереть, когда низшія существа такъ радуются и что для рытья могилъ существуетъ зима, но не солнечное сіяніе. Онъ готовъ былъ думать, что и саваны предназначены только тѣмъ, что старъ и въ морщинахъ, и что никогда это страшное облаченіе не покрываетъ юныхъ и прекрасныхъ формъ.

Ударъ въ церковный колоколъ прервалъ эти дѣтскія размышленія. Вотъ опять! и еще! Это былъ погребальный звонъ. Кучка провожавшихъ поселянъ вошла въ ворота кладбища; у нихъ были приколоты бѣлые бантики, потому что покойникъ былъ молодъ. Съ обнаженными головами они стояли у могилы, и среди нихъ была мать, бывшая мать… А солнце свѣтило ярко и пташки пѣли.

Оливеръ пошелъ домой, вспоминая о добротѣ, которую оказывала ему молодая дѣвушка, и думая, какъ хорошо было бы, если бы опять вернулось то время, и онъ могъ бы непрерывно доказывать ей свою благодарность и преданность. Онъ не имѣлъ причины упрекнуть себя въ небреженіи или невниманіи, такъ какъ онъ никогда не упускалъ случая проявить свою безотчетную привязанность къ ней, и однако-же теперь вспоминались ему сотни мелкихъ случаевъ, въ которыхъ, казалось ему, онъ могъ бы выказать больше рвенія и серьезнаго старанія. Мы должны относиться къ окружающимъ съ возможно большимъ вниманіемъ, такъ какъ каждая смерть оставляетъ въ маленькомъ кругу близкихъ мысли о столь многомъ упущенномъ и столь маломъ сдѣланномъ, о столь многомъ забытомъ и о еще большемъ, что можно было бы исправить! Ни о чемъ не приходится такъ глубоко сожалѣть, какъ о томъ, что уже непоправимо; если мы хотимъ избавить себя отъ пытки такого сожалѣнія, то должны вспомнить объ этомъ, пока не поздно.

Когда онъ пришелъ домой, мистриссъ Мэйли сидѣла въ маленькой гостиной. При видѣ ея сердце Оливера упало, такъ какъ она ни разу не покидала еще постели своей племянницы, и онъ не рѣшался подумать, какая перемѣна заставила ее отойти. Она сказала ему, что Роза впала въ глубокій сонъ, отъ котораго она очнется либо, чтобы вернуться къ здоровью и жизни, либо, чтобы распроститься съ ними и умереть.