Въ каждомъ спорѣ только двѣ стороны, говоритъ старая поговорка. Мистеръ Сайксъ, разсерженный тѣмъ, что ему помѣшали расправиться съ собакой, напустился на вновь пришедшаго.

— Какой тутъ еще чортъ вздумалъ вмѣшиваться между мной и моей собакой? — крикнулъ онъ съ бѣшенствомъ.

— Не знаю, милый мой, не знаю, — съ униженнымъ видокъ отвѣчалъ Феджинъ, потому что вновь пришедшій былъ именно этотъ еврей.

— Не знаешь, трусъ ты этакій, воръ! — заревѣлъ Сайксъ. — Не слышалъ ты развѣ, какой здѣсь шумъ?

— Ни единаго звука… такъ же вѣрно, какъ то, что я живой человѣкъ, Билль, — отвѣчалъ еврей.

— О, разумѣется! Ты ничего не слышалъ, ничего, — съ ироніей прервалъ его Сайксъ. — Вползешь и выползешь и никто не услышитъ, какъ ты войдешь и выйдешь. Хотѣлось бы мнѣ, чтобы ты былъ собакой всего полминуты тому назадъ, Феджинъ.

— Почему? — спросилъ еврей съ принужденной улыбкой.

— Потому что правительство наше, которое заботится о жизни гакихъ людей, какъ ты, которые трусливѣе любой дворняжки, позволяетъ людямъ убивать собакъ, когда имъ вздумается, — отвѣчалъ Сайксъ, выразительно размахивая можемъ. — Вотъ почему!

Еврей потиралъ руки, сидя за столомъ, и дѣлалъ видъ, что отъ души смѣется шуткѣ своего друга. На самомъ же дѣлѣ онъ чувствовалъ себя очень неловко.

— Скаль зубы, скаль зубы! — сказалъ Сайксъ, ставя на мѣсто кочергу и злобно посматривая на него. — Никогда не удастся тебѣ посмѣяться надо мной. Ты у меня въ рукахъ, Феджинъ, и, чортъ меня возьми, я не выпущу тебя изъ нихъ! Пропаду я, пропадешь и ты! Въ твоихъ интересахъ заботиться обо мнѣ.

— Вѣрно, вѣрно, милый мой, — сказалъ еврей, — знаю я это; у насъ… у насъ… общій интересъ, Билль… общій интересъ.

— Гм!.. — промычалъ Сайксъ съ такимъ видомъ, какъ будто думалъ, что въ этомъ случаѣ еврей заинтересованъ больше, чѣмъ онъ. — Ну, что ты хотѣлъ сказать мнѣ?

— Все прошло благополучно черезъ плавильный тигель, — отвѣчалъ Феджинъ, — сейчасъ получишь свою долю. Здѣсь больше, чѣмъ тебѣ слѣдуетъ, мои милый!.. Ну, въ другой разъ ты мнѣ передашь и…

— Переставь ты меня морочить! — перебилъ его Сайксъ. — Ну, гдѣ оно? Давай сюда!

— Сейчасъ, Билль! Дай время, дай время, — отвѣчалъ еврей. — Вотъ! Всѣ въ сохранности!

Говоря это, онъ вытащилъ изъ-за пазухи старый бумажный платокъ и, развязавъ большой узелъ на одномъ изъ угловъ, вынулъ оттуда небольшой свертокъ бумаги. Сайксъ вырвалъ его изъ рукъ еврея, развернулъ и принялся считать соверены.

— Все здѣсь? — спросилъ Сайксъ.

— Все, — отвѣчалъ еврей.

— А ты не разворачивалъ свертка и не стибрилъ одного, двухъ, пока шелъ сюда? — подозрительно глядя на еврея, спросилъ Сайксъ. — Нечего обижаться на мой вопросъ… Ты не разъ продѣлывалъ такія штуки. Позвони!

На звонокъ появился другой еврей, поменьше Феджина, но съ такой-же почти отталкивающей наружностью.

Биллъ Сайксъ указалъ на пустую посудину. Еврей понялъ, чего онъ желаетъ, и взялъ кружку, чтобы наполнить ее, переглянувшись предварительно съ Феджиномъ, который всего только на минуту поднялъ глаза, какъ бы ожидая этого знака, и въ отвѣтъ на него кивнулъ ему головой. Сайксъ, который въ эту минуту завязывалъ шнурокъ у башмака, сдернутаго собакой, не замѣтилъ этого. Замѣть онъ только этотъ обмѣнъ знаковъ, онъ навѣрное подумалъ бы, что они ничего хорошаго ему не предвѣщаютъ.

— Есть кто-нибудь, Барней? — спросилъ Феджинъ. На этотъ разъ онъ говорилъ, не подымая глазъ, потому что Сайксъ смотрѣль на него.

— Ни единой души, — отвѣчалъ Барней, который, говорилъ ли онъ отъ сердца или нѣтъ, всегда все произносилъ въ носъ.

— Никого? — съ удивленіемъ переспросилъ Феджинъ, не вѣря тому, чтобы Барней говорилъ правду.

— Никого, кромѣ миссъ Нанси, — отвѣчалъ Барней.

— Нанси! — воскликнулъ Сайксъ. — Гдѣ? Пропади мои глаза, если я не уважаю этой дѣвушки за ея врожденные таланты!

— Она просила дать ей варенаго мяса, — отвѣчалъ Барней.

— Пошли ее сюда, — сказалъ Сайксъ, выпивая залпомъ стаканъ водки. — Пошли ее сюда!

Барней робко взглянулъ на Феджина, какъ бы спрашивая разрѣшенія; видя, что еврей молчитъ и не подымаетъ глазъ, Барней ушелъ. Спустя немного онъ вернулся и привелъ съ собою Нанси, одѣтую въ полный костюмъ, — чепчикъ, передникъ, корзинка и ключъ, все было при ней.

— Напала на слѣдъ, Нанси? — спросилъ Сайксъ, предлагая ей стаканъ.

— Да, Билль, — отвѣчала молодая леди, осушая содержимое стакана, — и страшно я устала отъ всего этого. Мальчишка былъ всѣ время боленъ и лежалъ въ кровати, и…

— Ахъ, Нанси, милая! — воскликнулъ еврей, подымая глаза.

Особенно ли сдвинутыя, рыжія брови еврея или его полузакрытые глаза, лежащіе глубоко въ орбитахъ, мы не можемъ сказать, но только Нанси подумала, что онъ хочетъ предупредить ее, чтобы она не была слишкомъ откровенна, а потому сразу остановилась и мило улыбнувшись мистеру Сайксу, заговорила совсѣмъ о другомъ. Когда спустя нѣсколько минутъ съ Феджиномъ случился приступъ кашля, она накинула на плечи свою шаль и объявила, что ей пора уходить. Мистеръ Сайксъ нашелъ, что ему придется пройти нѣкоторое разстояніе по одной дорогѣ съ ней и просилъ разрѣшенія сопровождать ее. Они вышли вмѣстѣ и въ ту же минуту изъ-за угла выскочила мохнатая собака и издали послѣдовала за своимъ хозяиномъ.

Когда Сайксъ вышелъ, еврей высунулъ голову за двери и нѣсколько времени смотрѣлъ, какъ онъ шелъ по темному проходу, затѣмъ погрозилъ ему кулакомъ, послалъ ему вслѣдъ проклятіе, зловѣще улыбнулся и снова вернулся на прежнее мѣсто, гдѣ и погрузился въ чтеніе какой-то газеты.

Тѣмъ временемъ Оливеръ, не подозрѣвавшій того, что недалеко отъ него находится веселый старый джентльменъ, шелъ къ книжному магазину. Дойдя до Клеркендэлля, онъ по ошибкѣ свернулъ въ боковую улицу и замѣтилъ это только тогда, когда прошелъ половину ея. Зная, что она также приведетъ туда, куда ему надо, онъ не нашелъ нужнымъ вернуться обратно и продолжалъ идти дальше, держа книги подъ мышкой.

Такъ шелъ онъ, думая о томъ, какимъ счастливымъ и довольнымъ долженъ онъ чувствовать себя, и какъ бы ему хотѣлось взглянуть хотя бы однимъ глазкомъ на бѣднаго Дика, который голодаетъ, терпитъ побои и въ эту минуту, быть можетъ, горько плачетъ. Вдругъ онъ остановился, пораженный громкимъ крикомъ молодой женщины, «О, мой милый братецъ!» Не успѣлъ онъ сообразить въ чемъ дѣло, какъ почувствовалъ вдругъ, что двѣ руки крѣпко обвились вокругъ его шеи.

— Не трогайте меня, — крикнулъ Оливеръ, стараясь высвободиться. — Пустите меня. Кто вы? Зачѣмъ вы задерживаете меня здѣсь?

Молодая женщина, обнимавшая его, вмѣсто отвѣта громко завопила на всякіе лады.

— О Боже мой! — произнесла молодая женщина съ корзинкой и ключемъ на пальцѣ. — Я нашла его! О, Оливеръ, Оливеръ! О гадкій мальчикъ! Такъ заставить меня страдать изъ за тебя! Пойдемъ домой, милый, пойдемъ! О, я нашла его! Слава милосердному Богу, я нашла его!

Послѣ этихъ несвязныхъ причитаній молодая женщина разрыдалась вдругъ громкими рыданіями, дошедшими до истеричнаго припадка. Двѣ женщины, проходившія въ это время мимо, обратились къ мальчику мясной лавки, волоса котораго лоснились отъ жиру, и сказали ему, что слѣдовало бы послать за докторомъ, на что тотъ лѣниво протянулъ, что находитъ это совершенно лишнимъ.

— О, нѣтъ, не надо, — сказала молодая женщина, крѣпко схватывая Оливера за руку. — Мнѣ теперь лучше. Пойдемъ домой, жестокій ты мальчишка! Пойдемъ!

— Въ чемъ дѣло, ма'амъ? — спросила одна изъ женщинъ.

— О, ма'амъ! — отвѣчала молодая женщина, — онъ убѣжалъ мѣсяцъ тому назадъ отъ своихъ родителей, честныхъ работниковъ и почтенныхъ людей и все время шлялся съ ворами и бродягами. Онъ разбилъ сердце своей матери.

— Ишь ты негодяй! — сказала одна женщина.

— Иди домой, маленькое животное ты этакое, — сказала другая.

— Я не знаю ея, — отвѣчалъ Оливеръ. — У меня нѣтъ ни сестры, ни отца, ни матери… Я сирота и живу въ Пентонвилѣ.

— Послушайте его! Вотъ выдумываетъ! — вскрикнула молодая женщина.