Рыданія душили Оливера и онъ въ теченіе нѣсколькихъ минутъ не могъ выговорить ни единаго слова; не успѣлъ онъ затѣмъ приступить къ разсказу о томъ, какъ его отдали на фирму и мистеръ Бембль взялъ его оттуда и отвелъ въ домъ призрѣнія, какъ у парадной двери кто-то нетерпѣливо дернулъ звонокъ два раза и вслѣдъ за этимъ въ комнату вошла служанка и доложила о приходѣ мистера Гримвига.

— Онъ идетъ сюда? — спросилъ мистеръ Броунлоу.

— Да, сэръ, — отвѣчала служанка. — Онъ спросилъ есть ли мягкія булочки въ домѣ и когда узналъ отъ меня, что есть, то сказалъ, что идетъ чай пить.

Мистеръ Броунлоу улыбнулся и, обернувшись къ Оливеру, сказалъ ему, что мистеръ Гримвигъ старый пріятель его, что у него нѣсколько рѣзкая, грубая манера говорить, но что это одинъ изъ самыхъ достойныхъ людей, какихъ онъ когда либо знавалъ.

— Мнѣ идти внизъ, сэръ? — спросилъ Оливеръ.

— Нѣтъ, — отвѣчалъ мистеръ Броунлоу, — я желаю, напротивъ, чтобы ты остался здѣсь.

Въ ту же минуту въ комнату вошелъ, опираясь на толстую палку, старый джентльменъ, хромавшій на одну ногу; на немъ былъ синій сюртукъ, полосатый жилетъ, нанковые брюки и штиблеты, бѣлая шляпа съ широкими полями. Изъ подъ жилета высовывалась узенькая оборочка отъ рубахи, а подъ нею болталась довольно длинная стальная цѣпочка отъ часовъ, на концѣ которой ничего не было кромѣ ключа. Концы его бѣлаго шейнаго платка были связаны узломъ величиною съ апельсинъ; все лицо его то и дѣло передергивалось самыми разнообразными гримасами, для изображенія которыхъ не хватало бы ни словъ, ни красокъ. Во время разговора онъ всегда склонялъ голову на одинъ бокъ и смотрѣлъ въ то же время какъ то искоса, напоминая въ этомъ случаѣ попугая. Такъ же точно держался онъ въ ту минуту, когда входилъ въ комнату. Вытянувъ далеко впередъ руку, въ которой онъ держалъ небольшой кусокъ апельсинной корки, онъ воскликнулъ ворчливымъ, недовольнымъ тономъ.

— Смотрите! Видите ли вы это? Не странно ли и не удивительно ли, что во всякомъ домѣ, куда я только вздумаю войти, я непремѣнно нахожу на лѣстницѣ кусокъ этого любимаго хирургами вещества? Апельсинная корка виновата въ томъ, что я хромаю, и причиной моей смерти будетъ также апельсинная корка. Да, сэръ! Я умру отъ апельсинной корки… Готовъ съѣсть собственную свою голову, сэръ, если это не правда.

Это было любимое выраженіе мистера Гримвига, которое онъ употреблялъ обыкновенно, желая придать больше силы своимъ словамъ и выраженіямъ. Самое удивительное здѣсь то, что даже въ томъ случаѣ, если бы научные опыты доказали возможность того факта, что джентльмену ничего не стоитъ съѣсть свою собственную голову, мистеръ Гримвигъ не могъ бы этого сдѣлать, ибо голова его была такъ велика, не говоря уже о толстомъ слоѣ пудры на ней, что ни единый человѣкъ не могъ бы прикончить ее въ одинъ присѣстъ.

— Да, съѣлъ бы свою голову сэръ, — повторилъ мистеръ Гримвигъ, стуча палкой по полу. — Э-э!.. Это что такое! — продолжалъ онъ, увидя Оливера и отступая на шагъ или два.

— Это молодой Оливеръ Твистъ, о которомъ мы говорили, — сказалъ мистеръ Броунлоу.

Оливеръ поклонился.

— Не вздумаете ли вы утверждать, что это тотъ самый мальчикъ, у котораго была горячка? — сказалъ мистеръ Гримвигъ, отступая съ нѣкоторымъ испугомъ назадъ. — Погодите минутку! Не говорите! Да… — продолжалъ мистеръ Гримвигъ, сдѣлавшій вдругъ такое открытіе, при которомъ страхъ горячки сразу отошелъ на задній планъ, — это тотъ самый мальчикъ, у котораго былъ апельсинъ? Если это не тотъ мальчикъ, сэръ, у котораго былъ апельсинъ и который бросилъ эту корку на лѣстницу, то я готовъ съѣсть свою голову, вотъ что!

— Нѣтъ, нѣтъ, у него не было апельсина, — сказалъ мистеръ Броунлоу, смѣясь отъ души. — Полно вамъ! Снимите вашу шляпу и поговорите съ моимъ юнымъ другомъ.

— Я слишкомъ строгъ на этотъ счетъ, сэръ, — сказалъ раздражительный старый джентльменъ, снимая свои перчатки. — На мостовой нашей улицы всегда бываютъ въ большемъ или меньшемъ количествѣ апельсинныя корки и я знаю навѣрное, что ихъ бросаетъ мальчикъ хирурга. Одна молодая женщина поскользнулась вчера, наступивъ на апельсинную корку и упала прямо на мою садовую рѣшетку; я видѣлъ, какъ она вставъ на ноги, подняла руку по направленію проклятаго краснаго фонаря {Красный фонарь у подъѣзда — обычная принадлежность квартиры врачей въ Англіи.} съ весьма выразительной пантомимой. «Не идите къ нему» — крикнулъ я ей изъ окна, — «онъ убійца!» Онъ «волчья яма!» Вотъ что онъ. Если нѣтъ…

Здѣсь раздражительный старый джентльменъ крѣпко стукнулъ палкой по полу, что, какъ извѣстно было его друзьямъ, замѣняло собой его любимое выраженіе. Затѣмъ онъ сѣлъ, не выпуская палки изъ руки и, открывъ лорнетъ, висѣвшій на широкой черной лентѣ, сталъ разсматривать Оливера, который, видя себя предметомъ его вниманія, покраснѣлъ и снова поклонился.

— Такъ это тотъ юный мальчикъ? — спросилъ мистеръ Гримвигъ.

— Тотъ самый, — отвѣчалъ мистеръ Броунлоу.

— Какъ твое здоровье, мальчикъ? — спросилъ мистеръ Гримвигъ.

— Гораздо лучше, сэръ, благодарю васъ, — отвѣчалъ Оливеръ. Мистеръ Броунлоу, предполагая, что странный пріятель его хочетъ сказать что нибудь непріятное, просилъ Оливера спуститься внизъ и сказать мистриссъ Бедуинъ, чтобъ она готовила чай. Оливеръ, которому не особенно понравился посѣтитель, очень обрадовался этому.

— Очень милый мальчикъ, не правда-ли? — спросилъ мистеръ Броунлоу.

— Не знаю, — отвѣчалъ мистеръ Гримвигъ.

— Не знаете?

— Нѣтъ, не знаю. Я не вижу никакой разницы между мальчиками. Я знаю два сорта мальчиковъ. Одни сладкорѣчивые, а другіе глупые съ бычачьей физіономіей.

— Къ какому же сорту относится Оливеръ?

— Къ сладкорѣчивымъ. У одного изъ моихъ пріятелей есть мальчикъ съ бычачьей физіономіей. Они его считаютъ красивымъ мальчикомъ. Голова круглая, щеки красныя и сверкающіе глаза. Ужасный мальчикъ! Такъ вамъ и кажется, что все тѣло его и всѣ члены его сейчасъ раздуются такъ, что синій костюмъ его лопнетъ по швамъ. Голосъ у него, какъ у штурмана, аппетитъ — волчій. Знаю я его! Плутъ!

— Ну, — сказалъ мистеръ Броунлоу, — характеристика эта не подходитъ къ Оливеру Твисту; онъ не можетъ поэтому раздражать васъ.

— Раздражать, не раздражаетъ, — отвѣчалъ мистеръ Гримвигъ, — гораздо хуже.

Тутъ мистеръ Броунлоу кашлянулъ, что бы скрыть свое неудовольствіе, что доставило мистеру Гримвигу невыразимое удовольствіе.

— Онъ хуже, говорю вамъ, — продолжалъ мистеръ Гримвигъ. — Откуда онъ? Кто онъ? Что онъ? У него была горячка. Чтожъ изъ этого? Горячка не есть болѣзнь, поражающая исключительно хорошихъ людей. Худые и злые люди также подвержены горячкѣ… Не правда, развѣ, это? Я зналъ человѣка, котораго повѣсили на Ямайкѣ за убійство своего хозяина. У него шесть разъ была горячка; его не помиловали, однако, на этомъ основаніи. Какіе пустяки!

Дѣло въ томъ, что мистеръ Гримвигъ былъ вполнѣ согласенъ съ тѣмъ, что наружность и манеры Оливера должны были крайне располагать всѣхъ въ его пользу; но у него была страсть къ противорѣчію, которая усиливалась на этотъ разъ найденной имъ апельсинной коркой. Рѣшивъ про себя, что никто не можетъ заставить его думать такъ или иначе о мальчикѣ, онъ сразу же началъ противорѣчить своему другу. Когда мистеръ Броунлоу сказалъ ему, что не можетъ отвѣтить удовлетворительно ни на одинъ изъ предложенныхъ вопросовъ, какъ какъ ни чемъ еще не спрашивалъ Оливера, выжидая, пока онъ совершенно оправится, то мистеръ Гримвигъ насмѣшливо улыбнулся. Онъ спросилъ затѣмъ, провѣряетъ ли экономка серебро по вечерамъ, потому что ничего удивительнаго не будетъ въ томъ, если въ одно прекрасное утро не окажется на лицо одной, двухъ столовыхъ ложекъ, чему онъ будетъ очень радъ, и все въ такомъ же родѣ.

Мистеръ Броунлоу, не смотря на то, что самъ былъ очень вспыльчивъ, выслушалъ все это спокойно. Онъ давно уже былъ знакомъ со всѣми странностями своего пріятеля. Мистеръ Гримвигъ похвалилъ за чаемъ вкусныя булочки и сталъ послѣ этого говорить гораздо спокойнѣе. Видя это, и Оливеръ, сидѣвшій также за чайнымъ столомъ, началъ чувствовать себя свободнѣе въ присутствіи стараго сердитаго джентльмена.