Дура. Это просто работа. Завтра ты купишь ей игрушки, сделаешь все по протоколу и вернешь себе холодную голову. Никаких чувств. Ни к отцу, ни к дочери.

Утро встречает меня серым небом и мелкой, липкой изморосью – самой неприятной стороной питерской зимы. Погода в городе меняется так же внезапно, как настроение Дамира. Когда я выхожу на улицу, холодный ветер тут же пробирается под пуховик, заставляя поежиться.

Быстро шагаю по пустынным аллеям Крестовского острова, где голые деревья в инее кажутся застывшими декорациями к моей новой жизни. Дорога до ближайшего детского центра на Большом проспекте занимает совсем немного времени, но из-за влажного воздуха этот путь кажется бесконечным. Миновав элитные жилые комплексы, вызываю такси, чтобы поскорее добраться до магазина.

Уже через десять минут водитель привозит меня к яркой витрине детского центра. Зайдя внутрь, некоторое время хожу между стеллажами, ища специальные наклейки для горшка – те, что проявляются от воды. Беру две упаковки, на всякий случай, и направляюсь на кассу, когда в дальнем ряду полок замечаю ее.

Кукла ручной работы, вязаная из мягкой козьей шерсти. У нее темные волосы из ниток и большие карие глаза-пуговки. Замерев, не отрываю от нее глаз. Она не похожа на пластиковых бездушных пупсов. Она какая-то домашняя, чем-то похожа на Руфину.

Взяв куклу, поворачиваю бирку и приподнимаю брови, глядя на ценник. От суммы у меня на секунду перехватывает дыхание. Впрочем, что я хотела? Это же ручная работа. Поджав губы, крепче сжимаю игрушку и иду к кассе.

Обратно возвращаюсь на такси. В доме пахнет свежей выпечкой и крепким кофе. Сняв верхнюю одежду, прохожу в гостиную. Руфина сидит на ковре, наклонив голову набок и с интересом наблюдает за мной. Я присаживаюсь рядом и протягиваю куклу.

– Это тебе, – улыбаюсь.

Она сначала смотрит настороженно. Потом берет игрушку своими маленькими пальчиками, ощупывая шершавую вязку. На ее лице появляется медленная настоящая улыбка. Прижав куклу к груди, Руфина выплевывает соску и вдруг выдает короткое и удивленное: «О-оу?».

Горло перехватывает. Это не просто звук – это реакция. Айшат, стоя в дверях, прикрывает широкую улыбку ладонью.

– Ох, милая, – шепчет она, стирая скатившуюся слезу. – Она заговорила.

Чувствую, как в груди разливается опасное тепло. Я обещала себе не чувствовать, но видеть эту искру в глазах ребенка – слишком сильное искушение.

Оставшееся время до обеда мы проводим в гостиной. Я показываю Руфине, как кукла может «ходить» по складкам пледа и «прятаться» за подушками, а она сопровождает каждое движение восторженным звуком. Обед проходит без планшета. Сегодня она даже ест охотнее, постоянно поглядывая на свою новую подружку, которую усадили на край стола. Когда приходит время дневного сна, я отношу ее в спальню. Руфина засыпает почти мгновенно, крепко прижимая к себе вязаную игрушку, а я еще какое-то время стою у кроватки, вслушиваясь в ее ровное дыхание.

Выйдя из детской, аккуратно закрываю за собой дверь. Поджимаю губы и, зацепившись взглядом за фотографию Заиры, решаю пойти обратно на кухню. Подхожу к Айшат, чтобы помочь ей с посудой, чувствуя потребность в простом деле после всех потрясений этого дня.

Некоторое время мы работаем в унисон: я принимаю из ее рук мокрые тарелки и вытираю их до блеска, а разговор проходит лениво и ни о чем – мы обсуждаем продукты, рецепт ужина и переменчивую питерскую погоду. Но когда последняя чашка занимает свое место на полке, в воздухе повисает тяжелая, звенящая пауза.

Айшат долго смотрит на меня, прежде чем заговорить.

– Ты делаешь для Руфины больше, чем все мы за это время, – тихо говорит она, забирая у меня полотенце. – Заира… она была другой. Красивой, статной, но совсем не знала, что делать с материнством. Она растила Руфину по принципу наименьшего сопротивления: соска в рот, лишь бы не кричала, планшет в руки, лишь бы не отвлекала. Она окружала ее вещами, но не собой. Чем бы дитя ни тешилось…

– Разве можно заменять близость гаджетами и игрушками? – фыркаю, чувствуя, как внутри закипает возмущение.

– Люди разные, дочка, – вздыхает Айшат. – А Дамир… он вырос там, где мужчинам не пристало выставлять свои чувства напоказ. В их семье нежность считается слабостью, а открытая любовь к ребенку чем-то почти постыдным. Теперь он и сам не знает, как подойти к дочери, боится разрушить ледяную стену. Будь осторожна. Он видит в тебе то тепло, которого всегда был лишен. И это его очень пугает.

Я молчу, обдумывая ее слова. Теперь суровость Дамира кажется мне не просто чертой характера, а стеной, которую он возвел, чтобы защитить себя от боли и лишних чувств.

Понимая, что время сна подходит к концу, поднимаюсь наверх. Я сажусь в кресло у окна в детской, решив дождаться пробуждения Руфины в тишине, и только успеваю выдохнуть, прикрыв глаза, как она начинает ворочаться в кроватке, сонно потирая глаза и первым делом нащупывая ручонкой мягкую шерсть новой куклы.

Весь оставшийся день я пытаюсь держать дистанцию, но все идет наперекосяк. Обучение горшку продвигается мелкими шагами. Я показываю наклейки. Поливаю водой, и на них появляется рисунок. Руфина смотрит широко раскрытыми глазами, трогает пальцем, смеется. Интерес есть – и это главное. Но соску она не отдает.

Вечером я сталкиваюсь с Зариной в гостиной. Она выглядит безупречно в шелковом платье, которое подчеркивает ее статус.

– Не обольщайся, – говорит она, глядя сверху вниз. – Если Дамир вчера сказал мне не лезть, это не значит, что я отойду в сторону.

Медленно поднимаю голову, глядя на нее.

– Вы переживаете за Руфину? – интересуюсь. – Тогда почему не проводите с ней ни часа? Почему за все время моего пребывания здесь я не видела, чтобы вы хотя бы раз взяли ее на руки?

Ее губы сжимаются в тонкую линию.

– Я знаю подход к Дамиру, – с раздражением выпаливает она. – А ты – временная. Пыль под ногами, которую он скоро стряхнет. Заира всегда говорила, что прислуга должна знать свое место. Жаль, что она не дожила, чтобы научить тебя манерам.

Не успеваю ответить, потому что входная дверь с шумом закрывается. Зарина тут же меняется в лице, разворачивается и бежит встречать хозяина дома. Шумно выдохнув, верчу головой, возвращаясь к игре с Руфиной.

За ужином Дамир смотрит на вязаную куклу, которую она не выпускает из рук даже за столом.

– Что это? – спрашивает он.

– Подарок, – дергаю плечом. – От меня. Кукла натуральная, ручной работы. Руфине она очень понравилась.

– Дешевая, – усмехается Зарина, брезгливо косясь на нее. – Могли бы выбрать что-то приличнее. В «Детском мире» полно коллекционных фарфоровых кукол. А это просто мусор.

– Хватит, – резко говорит Дамир.

Он смотрит на Руфину, которая снова прижимает игрушку к себе и тихонько издает свое новое «О-оу», словно хвастается отцу.

Замечаю, как дергается мускул на лице Дамира. Он хочет улыбнуться, я знаю это, но подавляет этот порыв, снова превращаясь в каменную глыбу.

После того как я укладываю Руфину, и захожу в свою комнату, вижу поднос с зеленым чаем и мятой на прикроватной тумбочке. Айшат. Я улыбаюсь, сажусь на кровать и, взяв кружку, делаю глоток. Тепло разливается внутри, снимая накопившееся за день напряжение. Когда чай допит, я решаю не оставлять посуду до утра. Отношу ее на кухню, благодарю Айшат за чай и направляюсь обратно.

В коридоре замечаю, как в спальню Дамира входит Зарина. В коротком шелковом халате, который едва прикрывает бедра. Она входит уверенно, даже не постучавшись.

Мне вдруг становится холодно. В голову моментально приходит осознание, в каком хрупком и фальшивом мире я оказалась. Нахмурившись, тихо, но быстро проскальзываю в комнату и закрываю дверь.

Это не твое дело. Привязанность – это яд. А ты уже выпила слишком много.

Дамир

Впервые за день позволяю себе выдохнуть. Стоя посреди спальни, гляжу в панорамное окно на задний двор, но вижу лишь собственное отражение.