Медленно, почти механически, я расстегиваю манжеты рубашки. В голове, точно кадры зажеванной и выцветшей кинопленки, прокручиваются обрывки вечера. Я снова и снова вижу вызывающий взгляд Инессы, слышу ее тихий голос. И этот смех… Смех моей дочери.

Этот звук резал меня изнутри сильнее любого самого горького плача. Плач понятен и логичен. Я привык к ее молчанию и научился в нем выживать, выстраивая вокруг нас двоих неприступную крепость из траура и тишины. Но этот живой, звенящий смех возвращает меня к жизни, к которой я не готов. Он выбивает почву из-под ног, заставляя чувствовать то, что я поклялся похоронить вместе с Заирой.

Тянусь к вороту рубашки и в этот момент чувствую на плечах чужие руки. Теплые. Уверенные. Слишком знакомое женское прикосновение. На долю секунды внутри что-то болезненно сжимается, сердце совершает кувырок и замирает в горле. Глупая, невозможная надежда вспыхивает яркой кометой, которая тут же обжигает своей абсурдностью.

Заира?

Это имя проносится в сознании коротким электрическим разрядом, оставляя после себя вкус пепла.

Я тут же одергиваю себя. Лицо мгновенно каменеет. Этого не может быть. Мертвые не возвращаются, как бы сильно мы ни терзали свои души воспоминаниями. Резко обернувшись, сбрасываю чужие ладони так грубо, будто это прикосновение оскверняет меня.

Зарина.

Она стоит очень близко. В коротком шелковом халате цвета глубокого изумруда, который ни черта не скрывает, а лишь намеренно подчеркивает каждый изгиб ее тела. Волосы распущены, губы слегка приоткрыты, а в глазах та самая смесь обожания и вызова. Она выглядит как картина, которую тщательно выписывали часами.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю жестко.

Голос звучит как хруст льда под сапогом. Я чувствую, как внутри закипает глухое и темное раздражение. Моя спальня всегда была моим святилищем, местом, где я мог быть один со своими призраками.

Зарина вздыхает, вздрагивая всем телом. Брови сводятся у переносицы от этой показной слабости. Она убирает руки, но не делает ни шага назад, сокращая мое личное пространство до опасного минимума. От нее пахнет чем-то приторным. Видимо, придется проветривать комнату.

– Дамир… я хотела извиниться, – Зарина смотрит мне в глаза с напускной покорностью, которая кажется мне фальшивой до тошноты, – за ужин. Я была резкой и признаю это. Но пойми, я так боюсь… Я боюсь, что память о моей сестре просто сотрут из этого дома. Я же вижу, как эта женщина… Инесса… как она все меняет. Я не хотела тебя злить.

Пристально наблюдаю за ней. Я вижу ее насквозь – каждую попытку манипулировать, каждый жест, направленный на то, чтобы занять пустующее место. Во мне нет былого раздражения, нет желания, которое она так отчаянно пытается вызвать. Только пустота. Огромная, холодная пустота. Зарина – это плохая копия оригинала. Красивая, дорогая оболочка, в которой нет и грамма той искры Заиры, что когда-то держала меня в плену.

– Я не злюсь, – выдыхаю и, прикрыв глаза, разминаю шею. – Забудь. Иди спать, Зарина.

Она кивает, но остается на месте. Долго молчит, закусив губу и глядя на меня так, будто ждет приглашения остаться. Секунды растягиваются, становясь невыносимыми.

– Это все? – задаю вопрос, сдерживая раздражение.

Зарина натянуто улыбается. Она делает еще шаг ближе, так что я чувствую жар ее тела и этот удушливый аромат духов.

– Я просто… не хочу спать. Мне кажется, стены в моей комнате давят на меня. Здесь так тихо, Дамир. Слишком тихо. Может, посмотрим фильм? Как раньше. Помнишь, как мы сидели втроем на этом диване? Или просто посидим в тишине. Тебе ведь тоже этого не хватает.

«Раньше». Это слово ложится совсем не туда, куда она метила. Оно бьет под дых, напоминая о пустоте на другой половине моей кровати, о холодном шелке подушек, которые больше не хранят запаха волос Заиры. Зарина пытается использовать мою боль как связующее звено, и это вызывает у меня приступ ярости, который я с трудом подавляю.

– У меня много работы, – отчеканиваю, поворачиваясь к ней спиной. – Завтра тяжелый день.

– Тогда я могу просто посидеть у тебя на диване, пока ты работаешь, – шепчет она.

Кажется, словно ее голос срывается от плохо скрываемого отчаяния. Протянув руку, она касается моего предплечья.

– Тебе ведь сейчас невыносимо тяжело, я же вижу. Ты все несешь на своих плечах один, весь этот груз, всю эту ответственность… Тебе нужен кто-то рядом, Дамир. Кто-то, кто понимает твою боль так же, как я. Тебе не обязательно быть одному в этой темноте. Мы ведь семья.

Вот это и злит меня больше всего. Эта наглая попытка завладеть моим одиночеством. Эта попытка превратить мою скорбь в удобный повод для сближения. Она думает, что я настолько слаб, что брошусь в ее объятия только потому, что мне больно? Она совсем не знает меня.

– Зарина, – сделав несколько тяжелых шагов к двери, распахиваю ее настежь. – Иди к себе. Сейчас же.

Свежий воздух из коридора врывается в комнату, разбавляя ее духи. Она застывает на месте, лицо на мгновение искажается от обиды, а уголки губ подрагивают.

– Ты выгоняешь меня? После всего, что я делаю для твоей дочери? После того, как я бросила все, чтобы быть здесь?

– Я прошу тебя уйти, – произношу ледяным тоном. – Не заставляй меня повторять.

Зарина смотрит на меня еще несколько секунд. В ее глазах мелькает что-то похожее на ненависть, смешанную с одержимостью. Она надеется, что я сорвусь и проявлю слабость, передумаю, позову обратно. В конце концов она резко вздергивает подбородок и выходит.

Закрыв дверь, поворачиваю замок и прижимаюсь лбом к холодному дереву. Прикрываю глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца. Мне не стыдно перед ней. Мне противно от самого себя. Противно за то, что на ничтожную долю секунды, когда ее руки коснулись меня, я действительно позволил себе надеяться на чудо. За то, что я все еще такой уязвимый.

Оттолкнувшись от двери, я на ходу сбрасываю рубашку с брюками, которые теперь кажутся пропитанным чужими удушающими духами. Быстро переодевшись, ложусь, положив на лицо руку, согнутую в локте. Сон не идет. Я долго лежу в темноте, слушая, как за окном ледяной ветер бьется в стекло, напоминая о пустоте, которую невозможно ничем заполнить.

Утро начинается с привычного ощущения свинцовой тяжести в груди, будто за ночь кто-то залил мне в легкие расплавленный металл. Проверяю почту, просматриваю бесконечные чертежи, которые сегодня кажутся лишь бессмысленными линиями. Глянув на наручные часы, понимаю, что опаздываю к завтраку. Выхожу в коридор и тут же замираю.

Снизу доносятся звуки, которые совершенно не вписываются в строгую архитектуру этого дома. Детский смех. Легкий, звенящий, почти невесомый. Этот звук не ранит физически, но он будто вскрывает старую, наспех зашитую рану, заставляя ее кровоточить заново.

Я медленно спускаюсь по широкой лестнице, стараясь ступать бесшумно. Инесса идет по холлу рядом с Руфиной. Дочка что-то увлеченно лепечет на своем непонятном языке, размахивая той самой вязаной куклой. Наклонившись к ней, Инесса говорит ей что-то в ответ воркующим голосом и смеется.

Это смех живого человека. Искренний. Я невольно замедляю шаг, наблюдая за ними. Картина выглядит пугающе правильной. И именно эта «правильность» вызывает во мне какой-то яростный протест. Эта женщина входит в наш мир слишком легко. Она раздвигает границы, которые я устанавливал месяцами. Она нарушает все мои неписаные законы траура, просто существуя рядом с моей дочерью.

Зарина появляется из кухни ровно в тот момент, когда я достигаю последней ступени. Ее лицо – маска безупречности. Она тут же подходит ко мне, вторгаясь в мое пространство, и обнимает резко и демонстративно. Я чувствую ее взгляд, направленный на Инессу. Кажется, словно метит территорию.

– Дамир, доброе утро, – щебечет Зарина, не отпуская меня. – Довези меня сегодня домой, пожалуйста. Моя машина все еще в сервисе, а я совершенно не в духе, чтобы ехать в такси одна. После вчерашнего мне нужно сменить обстановку.