И главное – непонятно, зачем ему это? Месть за племянницу? Как-то не верится. Здесь нечто большее. Только что? Придётся выяснить.

– Всё, Соколов, можешь идти работать, – сказал Михеев, сделав вид, что потерял ко мне интерес.

– Хорошо, я уйду. Но предупреждаю, зря ты меня по-хорошему не отпустил, – усмехаюсь, глядя на оторопевшего начальника. – Потом пожалеешь, но будет поздно.

Отвернувшись от начавшего пыхтеть Михеева, я вышел из кабинета и от души хлопнул дверью. План действий в моей голове уже сложился, и надо просто ему следовать.

Зачем портить ему здоровье и раздражать дар? Михеева нужно валить при помощи имеющегося у меня компромата и милиции. Как говорится, всё по заветам Матрёны.

Отрабатывая остаток смены, я обдумывал план сбора дополнительной информации, чтобы передать её майору Васильеву и Волковой.

Когда часы показали пять, я помылся в душевой, переоделся и начал мечтать, что сегодня обойдётся без сюрпризов. Однако на проходной меня ожидала целая делегация, состоящая из нескольких комсомольских активистов во главе с Лидой.

– Соколов, постой! – официальным тоном начала девушка, преграждая мне выход. – Из-за систематического нарушения трудовой дисциплины и неподобающего поведения в общественных местах твоё личное дело решено разобрать на комсомольском собрании заводского актива. Тебе нужно явиться в ленинскую комнату завтра в полшестого вечера. Всё очень серьёзно! Поэтому советую не опаздывать. В случае неявки будет поставлен вопрос об исключении тебя из комсомольской организации!

Судя по отрывочным мыслям Лиды, без участия Михеева созыв собрания не обошёлся. Похоже, я серьёзно разозлил начальника, раз он решил использовать общественный ресурс. Сама же комсорг раздваивалась в оценке моего поведения. С одной стороны, она хотела меня задеть и заставить поговорить. Но её явно принудили использовать для этого собрание.

– Это всё, что вы хотели мне сообщить? – спросил я сухо.

– Да! – общественники ответили хором, явно ожидая вопросов и возмущения.

Ага, сейчас!

– Тогда до завтра, ребята! – произношу равнодушно и направляюсь по своим делам.

Когда я вышел с проходной, Саня уже ждал меня на улице. Причём друг стоял рядом со знакомой красной «копейкой» и чём-то оживлённо беседовал с Волковой. Появление журналистки меня удивило. Она вроде укатила в Москву?

– Твой друг рассказал, что актив вывесил объявление о созыве комсомольского собрания. Это правда? Они решили тебя пропесочить? – улыбнулась Настя.

Осуждающе посмотрев на Рыжего, я покачал головой, дав понять, что не стоит сливать информацию даже знакомым.

– Заводскому комсоргу, видно, солнце голову напекло или критические дни. В результате принято решение обсудить моё поведение. Ничего страшного, схожу и послушаю. Интересно понять суть претензий.

– А если они тебя из комсомола попрут? – воскликнул сникший Саня.

– Политическую карьеру я делать не собираюсь. Важную должность в какой-нибудь конторе мне тоже не предлагали. Пусть гонят из комсомола, раз им мои членские взносы не нужны. Да и вообще, мне на заводе осталось работать от силы две недели.

– Это почему? – удивился Рыжий. – Лёха, неужели ты в колхоз собрался перебираться?

– Посмотрим, – при журналистке я уклонился от прямого ответа.

От Сани тайн подобного рода у меня нет, но лучше рассказать о своих дальнейших планах ему один на один.

– И всё-таки не пойму. С чего вдруг они решили провести собрание? – спросила озадаченная акула пера. – Может, мне завтра тоже на собрание наведаться? Выступлю в твою поддержку, если будут излишне давить.

– Не надо привлекать внимание к моей скромной фигуре. С комсомольцами я сам как-нибудь разберусь, – отмахиваюсь в ответ.

Затем я спросил журналистку, почему она осталась в городе. Ведь Малышева перевезли в Смоленск. Оказалось, что Волкова вчера сдала материал в редакцию и утром прикатила из Москвы назад. При Сане Анастасия ничего лишнего рассказывать не стала. Скорее всего, ей нужно встретиться с теми, кто хорошо знал Малышева. Видимо, хочет по горячему следу собрать материал для книги.

– Настя, мы сейчас идём в гости к Маше. Тётя Валя просила поддержать девушку морально. Ты с нами?

Москвичка сразу согласилась. После чего мы заехали в кулинарию. Там Саня выбрал самый большой торт с кремовыми розами, заодно взял лимонад и несколько бутылок «Жигулёвского». В итоге к дому мы подъехали ровно в шесть вечера.

Тётя Валя открыла сразу. Немного удивилась приходу Волковой, но встретила её радушно. После этого уборщица завела нас в зал, где за столом сидела Маша. Судя по виду и мыслям, сейчас у девушки только одно желание – сбежать в свою комнату. А ещё она хочет покончить с собой и перебирает в голове наименее болезненные способы суицида. Жуть!

Похоже, за год издевательств Малышев сломал девушку, превратив её в тень себя прежней. Маньяку повезло, что я не увидел Машу до встречи с ним. Иначе убийца умер бы в муках прямо в клетке.

А пока надо предупредить журналистку. Она ради статьи может навредить бывшей пленнице.

– Настя, не вздумай ни о чём расспрашивать Машу. Даже о простых вещах. Например, увлекается ли она музыкой?

– Почему? – прошипела в ответ Волкова.

– Если доверяешь, то сделай, как я прошу. Ты сама поймёшь, когда можно будет поговорить с Машей.

Предупредив журналистку, я подтолкнул Саню в спину. Рыжий, как всегда, не подвёл. Едва зайдя в комнату, он принялся рассказывать о своих колхозных приключениях, перемежая речь упоминаниями популярной музыки и новинками советского кинематографа.

Как ни странно, но этот поток сознания подействовал позитивно, и Маша даже начала улыбаться. Конечно, полностью она не успокоилась, но нехорошие мысли девушки стали уходить на второй план.

Тётя Валя тоже заметила положительное воздействие со стороны и занялась сервировкой стола. Я уселся подальше от Маши, а Волкова взялась за переборку стопки пластинок, лежавших рядом с проигрывателем. Через некоторое время зазвучала музыка.

Всё-таки я не психотерапевт, но смог сконцентрировать внимание на мыслях Курцевой. Видимо, сеансы ментальной связи в моменты поиска пленниц настроили меня на сознание девушки и дали возможность лучше понимать её мотивы.

В результате, помимо самих мыслей, я увидел фрагментарные образы её восприятия действительности. Что позволило понять реакцию девушки на монолог скачущего по событиям Рыжего.

Информация о работе в поле и ремонте грузовика или описание природы воспринимались Машей положительно. Юмор и рассказ о людях – нейтрально. А вот упоминания о дискотеке в ДК и заводе девушку раздражали.

Но не всё так плохо. Когда Саня рассказал, как бегал за поросятами по усадьбе Матрёны вместе с петухом, Маша снова улыбнулась. Упоминания любых животных тоже воспринимались девушкой положительно.

Рыжий делал всё правильно, поэтому я не стал вмешиваться и перекинулся всего парой фраз с Анастасией. Когда тётя Валя принесла электрический самовар, у нас сложилась вполне дружелюбная атмосфера. Спокойная музыка добавляла сил неутомимому Саньке. Рыжий приковал к себе всё внимание Маши и, чувствуя её заинтересованность, выдавал перл за перлом.

Пока тётя Валя резала торт, я решил провести эксперимент по восстановлению психики Маши. Но сначала наклонился к уху Анастасии и зашептал:

– Похоже, Маша готова к контакту. Когда я подойду к проигрывателю пластинок, начинай потихоньку вступать с ней в диалог. Самые острые темы цепляй только завуалированно и как бы невзначай.

Выслушав меня, журналистка кивнула. После этого я, взяв стакан чая, обошёл стол, встал сбоку от Маши и принялся делать вид, что рассматриваю пластинки. В это же время я просветил голову девушки и начал наблюдать, как произносимые слова влияют на импульсы, пробегающие по разветвлённым цепочкам нейронов.

Я не знал, можно ли закодировать человека от суицидальных порывов, вызванных тяжёлыми воспоминаниями. Но решил попробовать. Как только журналистка вступила в диалог и стала задавать нейтральные вопросы о прошлой жизни, Машу начали одолевать волны импульсов, похожие на подступающую панику. Заметив сектора, к которым направлялись импульсы, я начал их аккуратно блокировать, но не до конца, чтобы не снижать чувствительность в ноль.