Редко немёртвые раскрывают перед смертными свою истинную природу, ибо опасаются, что отвращение не позволит тем работать на мертвецов, либо же что долг человека или страх за собственные души возобладает над ними и обратит их против их зловещих хозяев; и редко когда немёртвые нанимают живого слугу более чем на пять лет, по истечении же сего срока самого человека и его семью убивают, чтобы сохранить тайну.
Книга детей тьмы
1
– Вампиры существуют, – доктор Озрик Миллуорд обвел слушателей сумрачным взглядом, в котором читалось яростное стремление убедить в своей правоте. – Я видел их. В этом городе, на этих улицах, в просвещённом и прогрессивном 1913 году. Разве в это так трудно поверить?
Он смахнул с высокого лба прядь тронутых сединой иссиня-чёрных волос и расправил пальцы, покрытые пятнами от чернил и ляписа.
– Все цивилизации в начале своего пути знали о них, об этих мужчинах и женщинах, которые продлевают свое существование после смерти тем, что пьют кровь живых людей. Веками они выходили на улицы Лондона в ночные часы, когда спят закон и разум.
– Да, но если всё так, как вы говорите, – леди Сейвник скормила своему пекинесу кусочек крекера, щедро намазанный страсбургским паштетом, – почему мы ничего не слышим об обескровленных трупах в переулках?
Лидия Эшер могла бы ответить на этот вопрос, но предпочла промолчать. И не только потому, что вампиры лондонского гнезда знали, кто она такая и где её можно найти – перед тем, как перейти к вампирам, доктор Миллуорд (чей мощный баритон положил конец всем прочим разговорам в гостиной) пятнадцать минут распространялся о неких «эманациях» женской репродуктивной системы, которые не позволяют женскому мозгу ни усвоить логические принципы, ни развить «мужскую интуицию», без чего невозможно заниматься медициной либо юриспруденцией. Она положила в чашку ещё один кусочек сахара и посмотрела на свою кузину Эмили, которая в противоположном конце комнаты застенчиво принимала от Теренса Винтерсона тарелку с бисквитами.
Поскольку тётушка Изабелла попросила сопроводить Эмили на чай к леди Брайтвелл именно ради этой встречи – отец Винтерсона был баронетом с ежегодным доходом в десять тысяч, – Лидия сочла, что уходить им ещё рано.
– Вампиры – природное явление, – настаивал доктор Миллуорд. – Их существование подтверждается множеством свидетельств, вполне понятных тем, чей разум открыт…
– То же самое можно сказать и о привидениях! – запротестовала леди Оттмур, оторвавшись от созерцания весенних нарядов на Парк-Лейн, куда выходили окна гостиной. – Вы ведь не станете убеждать нас, будто Анна Болейн в самом деле бродит по лондонскому Тауэру, держа подмышкой свою голову?
– Но я видела привидение! – юная леди Кентакр едва не подпрыгнула на обтянутом полосатым атласом стуле. – На прошлой неделе мадам Ровена призвала дух Марии-Антуанетты. Я видела её собственными глазами!
Миллуорд отшатнулся, словно молодая дама выплеснула ему под ноги ведро помоев.
– Чушь! – рявкнул он. – При чём тут все эти женские глупости, хрустальные шары и играющие на гармошке таинственные белые фигуры! Я говорю о существах, которые убивают во тьме…
– И превращают своих жертв в себе подобных, – добавил Эдвард Сибери, секретарь доктора Миллуорда (неоплачиваемый) и близкий друг лорда Колвича. В его тёмных глазах читались обеспокоенность и печаль.
– Есть многое на свете, друг Горацио, – согласился лорд Колвич, – что и не снилось нашим мудрецам, ну и всё в таком духе.
Он глубокомысленно кивнул, будто оценивая, достаточно ли оригинальным был его ответ, и вновь обратил взор на блюдо с огуречными сэндвичами, тминными кексами и икрой, которое держал перед ним лакей. Тётя Изабелла надеялась, что этот высокий, крепко сложенный молодой эстет (его отец был графом Кроссфордом) обратит внимание на Эмили, но неделю назад лорд Колвич сделал предложение дочери американского миллионера. Тётя Лавиния заметила, что его светлость в любом случае больше интересуется Нэдом Сибери, чем кем-либо из девушек нынешнего «сезона». «Можно подумать, что лорд Кроссфорд сочтёт Эмили подходящей парой своему сыну, – фыркнула Лавиния. – У Ричарда (брата Лавинии, мужа Изабеллы, отца Эмили и единственного дяди Лидии со стороны матери) всего шесть тысяч в год…».
Второго мая Лидия получила письмо, в котором тётя сообщала обо всех этих событиях, вызвавших у неё приступ ишиаса, и требовала, чтобы Лидия отправилась в Лондон в качестве сопровождающей для Эмили, готовящейся к новому наступлению на брачном рынке. «Наверное, тебе нечем занять себя, пока твой муж за границей…»
Никто из её тетушек никогда не называл Джеймса Эшера по имени, на протяжении двенадцати лет оставаясь в заблуждении, что если они не будут обращать внимания на столь презренное существо, как преподаватель фольклора и филологии в оксфордском Новом колледже, он рано или поздно исчезнет.
– Мне очень жаль, – сказала леди Брайтвелл, когда Лидия и Эмили собрались уходить. Её светлость повернулась в сторону гостиной, где доктор Миллуорд разглагольствовал о таких обязательных для охотника за вампирами качествах, как мужество и целеустремленность, и тем самым делал невозможными любые другие разговоры. – Его привел Ноэль…
Лидия проследила за её взглядом, но из-за близорукости Ноэль Редимеер, лорд Колвич, казался ей большим размытым силуэтом в роскошном зелено-жёлтом жилете; рядом с ним, поддерживая оживлённую беседу, возвышалась изящная фигура, которая могла быть только Нэдом Сибери. После ухода Эмили доктор Миллуорд вцепился в единственного незанятого мужчину в комнате – им оказался злосчастный мистер Винтерсон, – и теперь в подробностях описывал ему процесс изготовления серебряных пуль на съёмной квартире.
– Не хочется никого обидеть, но этот скучный профессор и бедняжка Нэд, который следует за ним по пятам… Представляете, он до сих пор носит итонский галстук, хотя служит клерком в какой-то юридической конторе!
Садясь тем вечером в поезд в Оксфорд, Лидия больше думала о том, как ей закончить статью для «Британского медицинского журнала» о возможном использовании в медицине недавно открытого элемента, получившего название «радий», и при этом найти время и отвезти Эмили на примерку платья, в котором та должна была ехать ко двору, чем о немёртвых существах, разгуливающих по улицам Лондона в ночные часы, когда спят закон и разум.
Вопреки настойчивому требованию тётки, она отказалась ехать в оперу с дядей Ричардом – виконтом Хальфдином – и его семьёй, а так как именно она оплачивала придворный наряд Эмили, тете Изабелле пришлось придержать язык. Но субботний бал-маскарад в Уиклифф-хаусе пропустить никак нельзя – в конце концов, там будет мистер Винтерсон, внушающий большие надежды. На тётю Лавинию, которая в этот сезон вывозила одну из своих дочерей, положиться было нельзя (тётя Гарриет, которая со своим мужем-адвокатом удобно устроилась в Мейда-Вейл, вообще не рассматривалась). Лидии оставалось лишь надеяться, что ишиас тёти Изабеллы быстро пройдёт, но, как заметила после обеда тётя Лавиния, раньше болезнь всегда затягивалась: «Попомни мои слова, милочка, она не поправится до конца сезона, и тогда, если Эмили повезёт, её мать припишет себе все заслуги, если же до конца августа помолвка не состоится, виновата будешь ты».
Лидия закрыла глаза и откинулась на обитую плюшем мягкую спинку сиденья – по счастью, в купе первого класса она ехала одна. В волшебных сумерках весеннего вечера проплывали огни Дидкота. После чая с тётушками у нее мучительно разболелась голова.
Лидия сбежала из их мира в семнадцать лет, чтобы поступить в Оксфорд – к ярости богатого отца, лишившего её наследства, – и несколько лет назад она порвала бы полученную от тёти Изабеллы записку, нимало не заботясь о судьбе Эмили.
Но в январе 1912 года, семнадцать месяцев назад, Лидия сама стала матерью. И хотя она не собиралась вступать в ряды ослеплённых любовью родителей, для которых первые шаги их ребёнка интереснее изучения гормонов гипофиза, всё же теперь она понимала тётку лучше, чем когда-либо прежде. И, что ещё удивительней (отметила она с отстранённым любопытством), сейчас она предвкушала возможность поиграть с дочерью в бирюльки почти с тем же нетерпением, как и возвращение к работе над статьей. Очень на неё не похоже.
