– Дело не в сказках или литературных салонах. И даже не в критике Дворянского банка или статье об отставании русской промышленности, вызвавших бурное обсуждение в обществе. То, что граф отказался жениться на княжне, предпочтя крестьянку, тоже не диво. Иные помещики содержат целые гаремы, аки турецкие паши. А некоторые барыни предпочитают своим мужьям молодых грумов.

Последние слова заставили Волконского поморщиться, а императрица лицемерно вздохнула, будто осуждая проделки высокородных подданных. Но старый вельможа не обратил на это внимания.

– Надо зреть в корень. Граф не просто поставил себя вне общества. Он отрыто осуждает его и даже разрушает.

Екатерина вопросительно посмотрела на Суворова, после чего тот пояснил:

– В самый разгар бунта Емельки Пугачёва Шереметев заменил барщину оброком. Ещё заморозил многим своим крестьянам недоимки. Затем начал прививать их от оспы, выдавать кредиты, назначил твёрдую цену для выкупа из крепости, ещё запустил какую-то хитрую форму хозяйства. В итоге графские мужики успокоились и даже зажили получше. В чём нет ничего плохого. Однако подобные деяния вкупе с другими послаблениями привели к дополнительному возмущению остальных крестьян. Многие помещики, особенно победнее, сильно пострадали от поступков этого богатея. Никто не знает, сколько новых бунтов произошло из-за деятельности графа. Или какие суммы потеряли дворяне, пытаясь умаслить озверевшего мужика. Это уже не шутки, а покушение на государственные устои.

После слов старейшего соратника в кабинете императрицы повисла тишина. Впрочем, её сразу нарушил явно довольный Потёмкин:

– Что ты предлагаешь, Василий Иванович?

– Если это не злоумышление против основ государства российского, то я ничего не понимаю в жизни, – проскрипел Суворов. – При Петре Алексеевиче за такое полагались батоги, после чего возмутитель шёл солдатом в гвардию. А Анна Иоанновна могла и в ссылку отправить, лишив всего имущества.

При упоминании методов покойной императрицы глаза фаворита алчно сверкнули. Он всегда ощущал недостаток в средствах и был не прочь поживиться за счёт наглого графёнка. Григорий никогда не простит, что ему попеняли низким происхождением. Даже обвинение в трусости не так сильно взбесило фаворита.

– Степан Иванович, а ты что скажешь? Обвинения сенатора касаются твоего ведомства, – Екатерина обратилась к обер-секретарю.

Ответ главы Тайной канцелярии удивил всех присутствующих:

– Салтыковы, Трубецкие, Урусовы, Волынские, Голицыны, Долгоруковы, Головины, Нарышкины, Лопухины, Лобановы-Ростовские, а с недавних пор Разумовские. К перечисленным фамилиям можно добавить ещё десяток.

Через несколько секунд императрица нарушила воцарившееся молчание:

– С каких пор ты заговорил загадками, Степан Иванович?

– Я перечислил только близких родственников Шереметева. Прошу заметить, что представителей этих фамилий хватает в армии, гвардии и гражданских ведомствах. Где они занимают важные должности. Арест Николая Петровича вызовет бурю возмущения среди перечисленных фамилий, – пояснил Шешковский. – Думаю, нам это ни к чему. Тем более что вельможи будут возмущаться совершенно искренне. Ведь родня считает графа молодым оригиналом и ждет, когда он перебесится. Поэтому трогать его сейчас нельзя.

– У тебя наверняка есть предложение? – сразу спросила императрица.

– Конечно. Николай Петрович молод и порывист. Он уже натворил немало дел и продолжает оттаптывать уважаемым людям мозоли. – Собравшиеся мысленно улыбнулись, поняв, что речь о разозлённом Волконском. – Поэтому предлагаю успокоиться и ждать ошибку нашего героя. А далее мы сделаем так, чтобы она стала фатальной.

– Да будет так! – с жутким акцентом произнесла императрица.

***

Капитана Осташкова фаворит встретил на войне с турками. Именно там Потёмкин подобрал столь нужного человечка. На самом деле фаворит помог офицеру избежать суда за мародёрство и насилие, чинимое местным жителям. Григорий Александрович тогда здраво рассудил, что ему могут понадобиться такие люди. И не пожалел.

С тех пор Павел Осташков, невысокий мужчина сорока лет, обладающий цепким взглядом и хорошо работающий шпагой, помог решить несколько деликатных дел. Главным достоинством капитана были преданность и отсутствие щепетильности. Он мог с одинаковым хладнокровием проникнуть в чужой особняк или перерезать горло ребёнку.

Благо последнее действо пока не требовалось. В основном капитан следил за некоторыми людьми, собирал слухи, подпаивая или покупая слуг противников фаворита. Заодно Осташков наводил ужас на управляющих и лакеев Потёмкина. При всей лёгкости обращения с деньгами, которых генерал-адъютант не считал, он крайне не любил воров. Особенно когда расхищали его имущество. Некоторые хапуги уже заплатили за это своим здоровьем. А парочка особо хитромудрых слуг рассталась с жизнью.

Касательно сегодняшней встречи, то всё просто. Договор императрицы с соратниками –дело хорошее. Однако у фаворита было своё мнение на этот счёт.

Поэтому, будучи одетым в халат и развалившись в кресле, он слушал стоящего навытяжку капитана. Потёмкин принимал гостя в своём роскошном кабинете, который по яркости отделки и количеству различных безделушек больше подошёл бы какой-нибудь даме.

– Граф покинет столицу через три дня. Ранее его не отпустит тётушка, – Осташков недобро ухмыльнулся, и продолжил: – Поэтому я сегодня же отправляюсь в путь, надо успеть всё подготовить.

Холёная рука хозяина кабинета потянулась к хрустальному бокалу с вином, стоявшему на маленьком столике.

– Не рановато? – спросил он, сделав добрый глоток дорогущего напитка.

– Мне кажется, что лучше встретить графа ближе к Москве. Сейчас вокруг старой столицы неспокойно, и бродит множество разбойничьих шаек. Крестьяне шалят, ещё хватает людишек из ватаги Пугачёва, перебравшихся с Волги. Место мы примерно выбрали, осталось осмотреть всё на деле и подготовиться, – хрипло произнёс капитан, с вожделением глядя на вино.

Фаворит проигнорировал жадный взгляд своего человека. Он обдумывал сложившееся положение и размышлял, не стоит ли отказаться от рискованного проекта. Однако ненависть к Шереметеву оказалась сильнее.

– Что тебе потребуется для решения вопроса?

– Деньги! – быстро произнёс Осташков и снова ухмыльнулся.

Потёмкин же мысленно поморщился. Капитан всегда выполнял его поручения, но и оплату требовал немалую.

– Не беспокойтесь, ваше превосходительство, всё пройдёт гладко. За собой я тоже приберу. К вам не потянется ни одной ниточки, – Павел сразу стал серьёзным.

– Может, захватишь с собой Черткова? У него давний должок к графу.

– Нет. Евграф глуп и болтлив. Он только помешает, – отказался Осташков.

– Действуй! – махнул рукой фаворит.

Февраль 1773 года, Роттердам, Республика Нидерланды.

В себя я приходил долго. День, а может, два. Такое ощущение, что ты находишься в коконе или вязкой жиже. Ещё эти странные видения, будто вокруг комната с раритетной мебелью и плохо окрашенными стенами. К тому же воздух слишком спёртый и неприятный для больницы. А где мне ещё находиться, исходя из жуткой головной боли, постоянной потере сознания и слабости? В один из моментов прояснения меня поразило местное освещение. Это что? Масляная лампа? Судя по источаемой гари, она самая. В какой дыре могут использовать подобный экспонат? Или это деревенский дом, где давно отключили электричество? Такой вариант логичен, с учётом того, где я находился в последнее время.

Также смущают языки, на которых разговаривают окружающие. Если немецкий я узнал сразу, то два остальных – нет. Первый явно славянский, похожий на русский, но отличный. Может, болгарский? Второй ближе к немецкому. Однако такое ощущение, что говорившие специально клали в рот камни, дабы добиться специфического звучания.

По-немецки разговаривали двое мужчин, при этом частенько спорили и даже ругались. Один из них пытался достучаться до меня на славянском, рассказывая о произошедших событиях, или просто причитал. Я с пятого на десятое понимал, о чём он вещает. Этот же человек использовал «шипящий немецкий», когда обращался к женщине. Скорее всего, санитарке, обтиравшей меня мокрой тряпкой и менявшей бельё. Только всех этих людей я не знаю.