Поэтому я промычал в ответ классическое «а чё он?» и далее молчал, склонив голову.

Закончив короткую речь, тётушка огляделась вокруг. Какая-то парочка матрон попыталась приблизиться, но быстро развернулась, наткнувшись на строгий взгляд княгини Урусовой. Она добра только с близкими, особенно с сыном скоропостижно скончавшегося брата. То есть со мной. А вообще тётушка твёрдо держит в руках семейное хозяйство, в том числе своего мужа. Князь неплохой человек и боевой офицер. Но редкостный подкаблучник.

– Или ты узнал о причине вызова в столицу? – Екатерина Борисовна резко сменила тему. – Поэтому и устроил это непотребство?

– Клянусь, не знаю, зачем я понадобился императрице. Есть три причины. Первая – наши с Болотовым статьи в «Коммерсанте» и основание «Экономического магазина»6. Вторая – проект преобразования Дворянского банка и моя критика оного. Третья – основание совместно с Трубецким…

– Четвёртое, – перебила меня княгиня. – Её Величество выбрала тебе невесту – Марию Волконскую7.

Я подозревал, но гнал подальше такие мысли. Несмотря на это, кровь ударила мне в голову, а лицо исказила гримаса злости.

– Отвернись, остолоп! – воскликнула тётушка по-русски, повернув меня к окну. – Ты сейчас похож на зверя, а не на человека. Прямо волк оскалившийся! Нечего людей пугать!

Делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь привести нервы в порядок. Вроде я готов к такому повороту, но всё напрасно.

– Успокоился? Тогда повернись и поприветствуй Дашку. Ходит тут, всё выведывает! – прошипела последние слова обычно спокойная Екатерина Борисовна.

Мимо продефилировала статс-дама Дарья Салтыкова, одарившая нас лёгким кивком, будто королева. Водится за графиней подобное, высокомерие у мадам выше Гималаев. Она тоже моя родственница, но принадлежит к противоположному лагерю.

– Коленька! – произнесла тётя, когда фрейлина Екатерины прошла мимо. – Так нельзя! Я всё понимаю – дело молодое. И никоим образом тебя не осуждаю. Но связь с крестьянкой – это мезальянс! Вернее, нельзя выставлять подобные отношения напоказ. Пойми, такое поведение раздражает высший свет.

– Она не крестьянка, – спокойно отвечаю Екатерине Борисовне.

– Хорошо, крепостная! Чем же Анна тебя приворожила? Ведь ты не отступишь! Мне хватило одного волчьего оскала! Откуда в тебе это? Брр! – поёжилась тётушка.

– Любовь и душевный покой в расчёт принимаются? – задаю вопрос с улыбкой, уж слишком забавно сейчас выглядит княгиня.

Только Екатерина Борисовна не поддержала моего шутливого настроя:

– Господи, спаси и сохрани! – зашептала она.

– Он отказался! Ты уж прости его, князь, – с нотками растерянности произнесла императрица.

На самом деле она была рада порывистому поступку графа. На то и был расчёт. И дело не только в попытке обуздать богатейшего человека страны, начавшего выходить из-под контроля. Это обычная месть отвергнутой женщины. Такое Екатерина не забывает и не прощает.

В кабинете владычицы России собралась та же компания, что и за карточным столом. Присутствовал и Шешковский. Куда ж без него?

Праздники отгремели, и можно заняться насущными делами, которые копились как снежный ком. Касательно обсуждаемой ситуации, то слова императрицы предназначались Волконскому.

Московский генерал-губернатор попытался сохранить невозмутимый вид, но безуспешно. Опытные столичные вельможи сразу почуяли вспышку злости, мелькнувшую в глазах князя. Все знали, что Михаил Никитич обожает вторую дочь, чудом выжившую после тяжёлой болезни десять лет назад. А ещё он очень хотел выдать Марию за Шереметева. Именно на этом императрица и строила интригу.

Но судьба добродетельной княжны, впрочем, как и строптивого графа, была вторична. Главная цель Екатерины – разрушение так называемой московской Фронды. После издания «Манифеста о вольности дворянства» множество благородных семей возвратились в Первопрестольную. За прошедшие годы они создали в Москве своё общество и даже с насмешкой посматривали на столичные события. Благо денег и влияния им хватало. Складывающаяся ситуация злила императрицу, прекрасно понимавшую шаткость своего положения. Если она смогла свергнуть мужа, то почему кому-то не попытаться устранить её?

Последней каплей в этой истории стало возвращение из-за границы молодого Шереметева, взбудоражившего обе столицы. Граф вроде ничего не замышлял против власти, однако его предложения, прожекты и поведение притягивали людей. С учётом безграничных финансовых возможностей возмутителя спокойствия обстановка становилась неуправляемой. Что ещё сильнее раздражало и пугало правительницу, осознающую невозможность изменить нынешние расклады. Но Николай Петрович сам дал повод, которым глупо не воспользоваться.

– Присаживайтесь, господа, – произнесла Екатерина, будто вспомнив о стоящих перед ней вельможах.

Только Потёмкин, пришедший на несколько минут раньше, уже занял кресло по правую руку императрицы.

Именно фаворит и начал разговор. Екатерина сознательно отстранилась от обвинений в сторону Шереметева. Даже среди ближайшего окружения она старалась показать свою беспристрастность.

– Господа, вам не кажется, что Шереметев перешёл черту допустимого? Не знаю, чем он мотивировал отказ Её Величеству, выступившей свахой, тем самым оказав графу великую честь. – При упоминании настоявшегося сватовства Волконский нахмурился ещё сильнее. – Также мне неясно, как трактовать оскорбление и фактический вызов на дуэль по надуманному предлогу? Что-то я не припомню, чтобы свитские позволяли себе подобное с подполковниками гвардии.

Присутствующие встретили слова Григория Александровича кивками, но промолчали.

– А эти его сказки! Это же откровенные намёки! Чуть ли не в каждой царь или иной повелитель выставляется дураком или лиходеем, – продолжил фаворит.

– Возможно, граф слишком увлёкся европейскими веяниями. Надо учитывать, что его взросление произошло за границей, – произнёс Вяземский. – Шереметев молод и порывист. Оттого и необдуманные поступки. Надо провести с Николаем Петровичем беседу. Так сказать, по-отечески указав ему на ошибки. Касательно сказок, то здесь вы нагнетаете.

Обер-прокурор не стал говорить, что сам часто читает произведения и стихотворения графа своим дочкам. Потому и заступился за излишне пылкого литератора.

– Я проверял подноготную историй, вещаемых Шереметевым. Они опираются на русские народные или европейские сказания. Естественно, всё переложено на современный литературный язык, поэтому их уже сложно узнать. Но суть повествования граф не менял. Герой-молодец преодолевает всяческие преграды и воссоединяется со своей суженой. Часто в сюжете врагами или недоброжелателями выступают правители или их окружение, – на помощь князю неожиданно пришёл Шешковский. – Поэтому сложно вменить нашему пииту какую-то вину. Но я бы обратил внимание на развитие и рост литературных кружков, особенно увлёкшихся русскими народными преданиями. На этих чтениях молодые люди иногда позволяют себе лишнего. Впрочем, всё находится под надзором экспедиции.

Обер-секретарь сразу успокоил вскинувшуюся было Екатерину. Несмотря на образ просвещённой правительницы и переписку с прогрессивными философами, императрица очень не любила подобные начинания. Сначала народ собирается в кружки, затем заражается вольнодумством, а там и до тайных обществ недалеко. Чего только стоит модное ныне масонство, начавшее беспокоить императрицу. А ведь хватает и других адептов Просвещения, договорившихся даже до необходимости ограничения царской власти, как воспитатель её сына граф Панин.

– А ты что скажешь, Василий Иванович? – Екатерина решила выслушать своего ревизора, надзирающего даже над Тайной канцелярией.

Вельможа, как всегда, хотел отмолчаться, но на вопрос императрицы надо отвечать. Собравшись с мыслями, сенатор зашамкал беззубым ртом: