А потом начался самый настоящий ад. Первые два дня стояла хорошая погода, что удивительно для марта. Далее началась качка, не прекращающаяся до Копенгагена. Зря я рванул так резко. Голова ещё толком не зажила и сразу напомнила о себе. Однажды я даже впал в то самое забытьё. Благо оно быстро закончилось. В итоге мне удалось поесть только на пятый день пути. Ермолай даже потребовал сойти в столице Дании, где наш корабль простоял два дня. Но я приказал плыть дальше.

Постепенно мне становилось лучше, и мы даже начали общаться с заскучавшими европейцами. Сначала они вели долгие научные дискуссии, изрядно надоев друг другу, затем с радостью накинулись на меня, достав до печёнок уже через день. Пришлось придумывать способ нейтрализации фанатиков. И он нашёлся! Я начал заниматься с иностранцами, включая Шика, русским языком. Теперь взвыли мои ученики, попытавшиеся филонить. Но не на того напали.

Однако в процессе пришлось снизить нагрузки, особенно на грамматику, оставив только изучение слов и разговорной речи. Заодно оба протестанта получили знания, которым радовались, как дети.

Яну я прочитал целую лекцию о гигиене, в том числе о необходимости мыть руки, менять повязки, стерилизовать хирургические инструменты и обрабатывать раны спиртом. Доктор скептически отнёсся к услышанному, хотя отсылка шла к самому Парацельсу, и Ян наблюдал за процессом заживления моей раны. Именно тогда я первый раз рассказал о столь важном деле.

Но любая теория требует доказательств. Поэтому мы договорились, что фламандец начнёт вести статистические записи и потом сравнит количество выживших пациентов. Кстати, на корабле он смог сразу проявить свои навыки, прооперировав нагноение одному матросу и рваную рану другому. Отсутствие горячки, воспалений и быстрое заживление заставили медика задуматься.

Робер тоже получил свою игрушку. Мы ждали корабль в Роттердаме более двух недель. Естественно, я не терял времени даром, посетив верфи, мельницы, теплицы, цеха, рынки и мастерские. В том числе осмотрел станочный парк, считающийся одним из самых современных в мире. Даже моих скудных познаний хватило, чтобы заметить кое-какие моменты. Поэтому мне было несложно набросать схему токарного станка с зажимом и оснастку для нарезки винтов. Это дело я помню ещё со школьной поры. Как итог, дю Пре охватило чувство благоговения сродни религиозному экстазу. Фанатик!

Зато у меня появилось время на составление планов предстоящих свершений на ниве научно-технического прогресса. Ведь надо сделать из отсталой России передовое государство. Как нелепо и смешно выглядели мои потуги. Но тогда я действительно был преисполнен оптимизма.

После остановки в Данциге мы с дядькой и словаком начали тренировки, махая саблями. Очень полезное дело для восстановления физической формы. Медицина в этом времени убогая. Поэтому необходимо заниматься спортом, дабы поддерживать организм в тонусе. Чего я потребовал и от протестантов, заставив их делать зарядку. Про гигиену лучше не говорить. Я на ней буквально помешался. Кстати, фон Шик оценил многие упражнения, из которых мы составили разминочный комплекс.

А потом показался шпиль Петропавловской крепости, и все мои мысли перенеслись на берег.

***

Только попав в Фонтанный дом, я наконец начал понимать свой нынешний статус и уровень благосостояния. Столичное жилище Шереметевых представляло собой дворец с большим садом, расположенный на берегу Фонтанки. Оттуда и название.

Бытовые мелочи вроде ночного горшка, отсутствия канализации и централизованного водоснабжения меня никогда не напрягали. В детстве я проводил летние каникулы у бабушки в деревне, по молодости жизнь меня тоже не баловала. Да и не обращаешь особого внимания на подобные вещи, когда у тебя есть слуги. Но если в Нидерландах мы жили достаточно скромно – там я даже старался ухаживать за собой самостоятельно – то дома оказалось иначе. Мягко говоря.

Представьте моё удивление, когда экипаж въехал на территорию дворца, где у входа в низком поклоне стояли человек пятьдесят. Это обслуга дворца во главе с управляющим и их дети. Все мои крепостные, то есть рабы, если называть вещи своими именами.

Спину не гнул только Василий Вороблевский, мой учитель, переводчик и доверенное лицо отца. Он тоже крепостной, но имеет привилегии. Ему даже положено немалое жалование.

Кстати, Василий Григорьевич сопровождал меня в Европу, но был вызван старым графом в Россию. Очень полезный человек, помогавший править империей Шереметевых. Тогда в Алексеевской вотчине, что под Воронежем, возник конфликт между управляющим и крестьянами. Дабы не доводить дело до жёсткого противостояния, отец направил на юг своего лучшего человека. Шутка ли, у нас там семь слобод и тридцать шесть хуторов с населением под двенадцать тысяч человек. Земли тоже немало, более ста тысяч десятин. А ситуация грозила бунтом. Кто же захочет рушить успешное предприятие, запуская в него чиновников и тем более солдат? С этим мне ещё предстоит разбираться.

Касательно торжественной встречи, то в Данциге мы пересадили Антипа на спешащего в столицу рижского купца. Слуге поручили доставить письмо управляющему, дабы мне подготовили достойный приём. Заодно Ермолай попросил написать послание тётушке, что мы вскоре прибудем.

И вот я дома. Вернее, в столичном пристанище Шереметевых. Моё основное место жительства всё-таки Москва. Хотя надо разобраться. Теоретически, никто не снимал с меня обязанностей камер-юнкера. Это придворный чин, присвоенный мне за два года до отъезда в Европу. Отец вёл очень грамотную политику и решил, что такое звание необходимо для налаживания связей в будущем. Сам граф успевал следить за собственным огромным хозяйством и выполнять обязанности обер-камергера. Это очень важная должность. Пётр Борисович умудрялся не ссориться с придворными группировками и угождать императрице. В плане паркетных войн ему не было равных.

Жалко, что граф умер так рано. Мне бы поучиться у него и набраться опыта. Чую, что я наделаю немало ошибок. Вроде есть опыт прошлой жизни, но мне сложно сдерживать порывы молодого организма, распираемого гормонами и нетерпением, свойственным юнцам. Здесь ещё два сознания слились в одно. Иногда я не понимаю собственных побуждений.

***

Хорошо! Сажусь в предбаннике после долгого марафона в парилке. Как же мне не хватало русской бани! А ещё кваса, которого я уже выхлебал под литр. В Голландии такого нет. Как нормального пара, так и напитка. Оказывается, я по ним скучал.

Забавно, но европейцам баня не понравилась. Дольше всех продержался Шик, сбежавший из парилки после второго захода и лёгкой обработки веничком. Ха-ха! Что русскому хорошо, то немцу смерть. Гости сначала не поняли смысла поговорки, но потом дружно загрузились. Они только сейчас начали осознавать, куда попали.

Однако долго сибаритствовать мне не позволили. В комнату ввалился Ермолай, сделавший круглые глаза. У него аж усы встопорщились от ошеломления.

– Прибыла княгиня Урусова, твоя тётушка, – выпалил дядька. – Только в дом зашла.

Сначала и я дёрнулся, но потом мысленно улыбнулся. Чего мне бояться в собственном доме?

– Антип! Хватит спать! – гаркнул я так, что Ермолай вздрогнул, а затем приказал появившемуся слуге: – Вытираться, одеваться и причёсываться!

На удивление мы управились быстро. И уже через десять минут я зашёл в малую гостиную, где за изящным столом сидела невысокая, полная женщина. В груди сразу ёкнуло. В такие моменты сразу просыпается моя местная половина. Тётя!

– Николя! – Екатерина Борисовна троекратно меня расцеловала, а затем крепко обняла. – Совсем вырос! Вон я тебе едва до плеча достаю. А какой красавец! – произнесла княгиня и всхлипнула: – Как жаль, что Петруша не дождался твоего возвращения. Брат бы тобой гордился! Сначала Аннушка и теперь он…

При упоминании сестры, умершей четыре года назад, моё сердце сжалось. Её смерть от оспы стала трагедий для всей нашей семьи. Сначала мать, через год Анна. Отец тогда сильно сдал. Граф старался не показывать горечь утраты, но мы с сестрой Варей чувствовали его боль.