К окончанию сегодняшнего учебного дня я почти убедил себя, что под понятием «одногруппники» игра подразумевала тех представителей группы ГТ‑1–95, которые проживали в общежитии на улице Студенческая. Потому что с москвичами я особенно и не ссорился. Разве что их настроил против меня Мамонтов. Но эту настройку сменить мне представлялось простым делом. Я надеялся даже, что она сменится и без моего участия: едва только поостынет пыл старосты. Когда же я размышлял о проживавших в общежитии одногруппниках, то невольно подразумевал только парней. А если конкретно, то костомукшан Леонида Олечкина и Игоря Светлицкого, с интересами которых пересёкся уже не раз. В поезде метро по пути в общежития я подумал именно о них.

Вспомнил, что Олечкин и Светлицкий ещё недавно были одноклассниками Зайцевой.

По пути от станции метро «Студенческая» до общежития я расспросил о них Наташу.

– Нормальные парни, – сказала Зайцева. – Умные. Не без чудинки, конечно. Но у кого её нет?

* * *

Вернувшись в общежитие, я первым делом разложил на кровати страницы с конспектами лекций и воспользовался способностью «Зубрила». Сделал это до появления моих соседей по комнате, чтобы снова не нарваться на их вопросы и подколы. Сам прекрасно понимал, что эта моя игра в домино с ксерокопиями выглядела странной. Теперь я не привлекал к ней внимание своих соседей по комнате. Проделывал этот уже вошедший у меня в привычку ритуал, будучи в одиночестве.

Покончил с запоминанием очередной порции конспектов за минуту до появления Зайцевой. Раздумывал над вопросом: сразу лягу спать, или после чаепития? Почувствовал: хот‑догу в моём желудке было одиноко. Рассматривал содержимое холодильника в тот самый момент, когда услышал стук в дверь. Наташа ещё у порога порадовала меня радостной улыбкой и ямочками на щеках. Протянула мне новенькую картонную папку и заявила, что там лежали отредактированные главы моей книги.

– Посмотришь? – спросила Наташа.

– Конечно. Прямо сейчас.

Я поблагодарил Зайцеву и отправил её в компании с чайником на кухню. Бросил папку на стол – заглянул в неё, как и обещал. Откорректированный текст на первой станице мало чем отличался от прежнего – на мой взгляд. Я пожал плечами и решил, что всё же съем пару бутербродов со сливочным маслом и с черничным вареньем, чтобы они не преследовали меня во сне. К Наташиному возвращению я уже накрыл на стол и даже проглотил один бутерброд всухомятку.

Зайцева водрузила горячий чайник поверх уложенной на столешницу разделочной доски, указала на папку и спросила:

– Ну? Как тебе, Максим? Ведь лучше же стало?

– Намного лучше! – заверил я. – Спасибо тебе огромное.

* * *

Часть плана на сегодня я выполнил: на удивление хорошо поспал. Вечером почувствовал себя бодрым, словно после активации «Второго дыхания». Но настроение было так себе. Потому что я хорошо запомнил, как вместо прогулок под пальмами с симпатичными мулатками я в недавнем сне учил азам боевых искусств Светлицкого и Олечкина. Там, во сне, я устроил костомукшанам тренировки не на природе и даже не в нормальном спортзале – гонял парней по умывальной комнате на четвёртом этаже общаги.

– Дурной спит – дурное снится, – пробормотал я, когда укладывал в Васин рюкзак папку с бумагой и дискетой.

Идею научить Леонида и Игоря драться я обдумал сразу же после вечернего пробуждения. Пришёл к выводу, что такое обучение для костомукшан было бы полезным. Вот только к концу месяца они бы меня ещё больше возненавидели – однозначно. Передо мной же теперь стояла прямо противоположная задача: чтобы парни воспылали ко мне… дружелюбием. Поэтому тему с боевыми искусствами я признал негодной для моих нужд. Опирался я в этом вопросе именно на свои нужды – не на чужие.

От поездки в «Ноту» Колян и Василий сегодня отказались. Дроздов сообщил, что отправится туда завтра (в субботу) и ушёл на третий этаж, где у его сокурсников сегодня вновь наметилась вечеринка. Мичурин сказал, что на компьютерные игры у него нет времени. Мужественно подавил печальный вздох и назвал компьютерные игры бессмысленным занятием. При этом он стрельнул взглядом в сторону уже явившейся к нам в комнату Плотникову: убедился, что та его услышала.

Я пожелал Василию и Оксане хорошего вечера, забросил на спину пока ещё почти невесомый рюкзак (банки с пивом дожидались меня в ларьке около входа в метро). Ксюша и Вася явно порадовались моему уходу: радостно со мной попрощались. Я вздохнул при мысли о том, что наверняка бы нашёл для себя на вечер занятие получше, чем сочинение очередной никому не нужной главы. Зашагал по коридору общежития навстречу доносившимся с нижних этажей звукам музыки.

На четвёртом этаже я сбавил шаг, взглянул в конец коридора: в направлении комнаты первокурсников костомукшан. Сегодня там было на удивление тихо. Не увидел я там и курильщиков. Снова вспомнил, как гонял в недавнем сне Светлицкого и Олечкина по умывальной комнате: мутузил их боксёрскими перчатками. Я прошёлся вдоль перил лестницы, около ступеней остановился. Потому что мой «почищенный» дневным сном разум неожиданно выдал мне интересную идею.

Я хмыкнул, поправил на плече лямку рюкзака и посмотрел на часы. Вася и Ксюша выпроводили меня пораньше – на метро я успевал… с хорошим запасом по времени. Я озадаченно потёр свежевыбритый подбородок, прислушался к звучавшей на третьем этаже мелодии. «…Что же тебя снова манит куда‑то, – различил я слова песни, – что ты так ясно видел во сне?» Я отметил, что во сне видел совсем не то, над чем задумался сейчас. Решил, что нынешняя идея выглядела… перспективно.

Сам у себя спросил:

– Ну, а какие ещё варианты?

Ответил:

– Никаких.

Я стукнул ладонью по перилам лестницы, словно те передо мной провинились. Решительно зашагал в направлении умывальной комнаты. Прислушался. Певец с третьего этажа сыпал мне вслед вопросами (называл меня «мальчик‑бродяга» и интересовался, что же я ищу). Его голос становился всё тише, отдалялся. Со стороны комнаты костомукшан по‑прежнему не доносилось ни звука. Я даже подумал, что там сейчас никого не было. Отметил, что эта мысль меня совсем не расстроила.

До комнаты я всё же дошел. Постучал в дверь… которую уже через пару секунд приоткрыли. Я увидел увенчанного каштановыми кудрями Лёню Олечкина. Заметил в его глазах удивление, тут же сменившееся тревогой. Я вдохнул запах табачного дыма и недавно заваренной лапши быстрого приготовления (такую временами поглощали и мои соседи по комнате). Заметил направленные на меня из глубины комнаты взгляды первокурсников. Изобразил дружескую улыбку.

– Привет, – сказал я. – Войду?

Легонько толкнул Олечкина кулаком в грудь.

Леонид побледнел, попятился.

– Эээ… – проблеял он.

Я перешагнул порог, спросил:

– Чем занимаетесь, парни?

Заметил, что лежавший на кровати с кассетным плеером на груди Светлицкий привстал и вынул из ушей наушники. Парни из группы ГТ‑3–95 опустили руки под стол, словно спрятали от меня игральные карты (большая часть колоды всё же осталась на столешнице).

– Ни…чем, – произнёс Олечкин. – А что такое?

– Ничего страшного, – заверил я.

По взглядам костомукшан понял, что их владельцы мне не поверили.

– Парни, помнится, что вы в «Цивилизацию» играть любите? – сказал я. – Нет желания в неё сыграть? Сегодня ночью.

Костомукшане растерянно переглянулись.

– А что… Наташка разрешила? – спросил стоявший в шаге то меня Олечкин.

Он нервно потеребил пуговицу на своей потёртой байковой рубашке.

– Наташка не разрешила, – ответил я. – Но есть другой вариант.

Я в общих чертах рассказал парням, что такое редакция музыкального журнала «Нота», где она находилась, и в каких целях студенты нашего университета уже второй год использовали стоявшие там компьютеры. В глазах костомукшан мелькнуло понимание, словно они слышали о «Ноте» не в первый раз. Я сообщил, что направлялся в Средний Кисловский переулок «прямо сейчас». Заявил, что если Светлицкий и Олечкин не боятся, что уснут завтра на лекция, то возьму их с собой.