* * *

Я не услышал, когда вернулись из «Ноты» Колян и Василий. К тому времени я уже спал и видел красочные сны на тему своего романа. В этих снах я бродил по мрачным подземельям, рассматривал лежавшие в каменных гробах мумии. В том мрачном зале было всё именно так, как я описал во второй главе: факелы, таблички с надписями, паутина, запахи сырости и гнили. И точно так же «сочилось из выбитых строителями на табличках букв» зеленоватое свечение, которое мой главный герой принял (с моей подачи) за волшебство. Вот только здесь, во сне, это волшебство было мрачноватым – вовсе не таким, каким я описал его ночью в главе.

Тёмное помещение склепа в моих снах сменилось комнатой в общежитии. Я понял, что сплю и вижу комнату во сне. Потому что на столе в комнате красовался большой новый монитор с OLED‑дисплеем и те самые колонки, которые простояли на моём столе в Питере с третьего по пятый курс. Из динамиков колонок звучала музыка: я с удивлением услышал пение Игоря Николаева (ту самую песню, где Николаев предложил вместе выпить «за любовь»). За компьютером сидела Наташа Зайцева – её пальцы стремительно бегали по клавиатуре, точно пальцы пианиста виртуоза. Я отчётливо понял во сне, что Наташа писала книгу – мою книгу, вместо меня…

Задумался над тем, как отнесётся к Наташиной помощи игра. Но так и не пришёл к чёткому выводу. Потому что в дверь комнаты постучали. «Студеникин вернулся?» – подумал я. Отметил, что стук Наташу не отвлёк, словно она его не услышала. Стук повторился. Я посмотрел на дверь – там во сне. Услышал пение птиц за оком (хотя в моём сне была ночь). В пение птиц вклинился храп Мичурина и скрип паркета. Затем я чётко различил щелчки дверного замка и голоса: мужской и женский. Печатавшая текст Зайцева не отвлеклась от работы. А я почувствовал, как меня окликнули и потрясли за плечо. Открыл глаза и тут же зажмурился от яркого дневного света.

Увидел над собой на фоне серого потолка лицо Оксаны Плотниковой. Мне показалось: Ксюша выглядела взволнованной, едва ли не испуганной. Я задумался: увидел её сейчас в реальности или во сне? Моргнул – Ксюшино лицо не исчезло. Сообразил, что лежу на кровати под окном. Скосил взгляд в сторону стола – OLED‑дисплей снова был допотопным Наташиным монитором с монохромным выпуклым экраном (словно в сказке про Золушку, переписанной для любителей компьютерных игр). Птичьи голоса стали громче. Не смолк и голос Игоря Николаева. Вот только доносился он теперь с улицы. Но по‑прежнему предлагал выпить.

– … Максим, проснись! – сказала Плотникова. – Просыпайся! Скорее!

Оксана тряхнула головой, толкнула меня в плечо – скрипнули пружины кровати.

– Проснулся, – заверил я.

Сфокусировал взгляд на Ксюшином лице.

Плотникова всхлипнула и сообщила:

– Наташка на крышу полезла! Максим! Слышишь меня?

Я вскинул брови и сказал:

– Слышу. Какая Наташка? На какую крышу?

– Наша Наташа! Зайцева! Она сейчас там!

Оксана вскинула руку и показала пальцем в потолок.

Я усомнился в том, что действительно проснулся. Моргнул. Снова увидел над собой Ксюшину голову и нацеленный вверх палец. Приподнял голову – Зайцеву за столом не обнаружил.

В экране монитора отражались покачивавшие за окном ветвями деревья. На свежепоклеенных обоях застыли пятна солнечных зайчиков. Плотникова схватила меня за руку, усадила на кровать – я не воспротивился этому насилию. Прикоснулся пальцами ног к холодному паркету. Увидел замершего у двери Коляна – тот стоял босой, в одних трусах. Дроздов почёсывал живот, хмурил брови. По его взгляду я понял: Колян ещё тоже не сообразил, что произошло. Не разобрался в происходящем и Мичурин. Василий уселся на кровати, почесал затылок. Он с недоумением следил за тем, как меня тормошила его подруга.

– Максим, скорее! – попросила Ксюша.

Она потянула меня за руку. С кровати не стащила: не хватило сил.

Я дёрнулся под девичьим натиском, тряхнул головой.

Высвободился из Ксюшиного захвата и спросил:

– Что стряслось? Объясни толком. Что тебе нужно?

– Наташа полезла на крышу! – повторила Плотникова. – Я… боюсь!

Я взглянул на будильник, сказал:

– Зайцева? Она ведь только вечером вернётся. Ещё рано.

Ксюша всплеснула руками.

– Уже вернулась! – заверила она. – Я проснулась… а она сидит, плачет. Я спросила, что случилось. А она…

Плотникова всхлипнула и сообщила:

– Она… у неё такой взгляд был…

По Ксюшиному лицу скользнули слёзы.

– Я подошла к ней… она вскочила… выбежала из комнаты. Я пока надела халат, пока выскочила в коридор… Увидела: Наташка на пожарную лестницу вышла. Я побежала туда. А она…

Оксана шмыгнула носом и заявила:

– … А она уже на крыше была.

Плотникова скривила губы и жалобно заныла.

– Я высоты бою‑уусь, – сообщила она. – Я сразу к вам побежала. Макси‑и‑им. Она та‑а‑ам.

Ксюша запрокинула голову, взглянула на потолок и прикрыла ладонью рот.

Две слезы сорвались с её подбородка и устремились к паркету.

Я произнёс:

– Ясно.

Натянул шорты и шлёпки. Пересёк комнату.

Шагнул в коридор и помчался к пожарной лестнице.

* * *

Зайцева сидела на коньке крыши – примерно в том самом месте, где я вчера орудовал пожарным рукавом. Не в том же – на три шага дальше. Я невольно отметил, что специально или нарочно Наташа разместилась точно над дверью в мою шестьсот восьмую комнату. Я неспешно зашагал по металлической поверхности крыши. Не делал резких движений. Не сразу, но всё же сообразил, почему лицо Зайцевой поначалу показалось мне странным: Наташа была без очков – без них я видел её редко. Зайцева прижала к груди прикрытые тканью халата колени. Замерла. Посмотрела прямо перед собой: на качавшуюся из стороны в сторону зелёную верхушку тополя.

Ветер не только раскачивал деревья, но и перебирал Наташины волосы, и подталкивал меня в спину. Я невольно поёжился. Пожалел, что не прихватил с собой футболку. Я не посмотрел на крыши соседних домов и на кланявшиеся ветру ветви – сосредоточил внимание на Зайцевой. Представил, что шагаю к ней по коридору общежития (по тому самому, который находился сейчас подо мной, этажом ниже). На ходу застегнул «молнию» на ширинке, почесал покрывшийся мурашками живот. Ветер и подъём на крышу окончательно пробудили меня. Но не развеяли сонливость. Я не удержался – зевнул. Наташа повернула в мою сторону лицо, близоруко сощурила глаза.

Я замер в трёх шагах от Зайцевой.

Поздоровался – Наташа равнодушно кивнула.

Указал рукой себе под ноги и поинтересовался:

– Не возражаешь, если я тут присяду?

Зайцева пожала плечами.

– Присядь, – едва слышно ответила она.

Я опустился на крышу – тёплую, согретую за день замершим сейчас у меня за спиной солнцем. Снова потёр живот и будто бы невзначай взглянул на Зайцеву. Подумал, что если наклонюсь влево, то дотянусь до Наташиного плеча. Вдохнул пропитанный букетом городских запахов воздух – аромат Наташиных духов в нём не почувствовал: духами от Наташи не пахло, как и поездом. Отметил, что у Зайцевой мокрые волосы на голове, как после душа. Наташа сидела неподвижно. Смотрела перед собой. Молчала. Я распрямил ноги, скользнул взглядом по деревьям. Прислушался к чириканью птиц – музыку и голос Игоря Николаева не услышал, посчитал это хорошим знаком.

– Рыдала? – спросил я.

Ответ не услышал. Он мне и не понадобился: правдивость моего предположения (и Ксюшиных слов) подтвердили покрасневшие Наташины глаза.

– Все мужики – козлы? – сказал я.

На этот раз Зайцева ответила (пусть и с задержкой):

– Только он.

Наташа вздохнула – её глаза влажно блеснули. По её щекам скользнули слёзы. Зайцева их будто бы не заметила: она по‑прежнему смотрела прямо перед собой (словно там, в воздухе, зависли выполненные золотистым шрифтом подсказки игры).