За минуту мы добежали до перекрестка, но на проспекте никого не увидели. Зато, выбежав к Покровскому саду, мы мгновенно обнаружили эту парочку.

В груди моей противно защекотало. Такого поворота событий я не мог представить даже во сне.

Дорогая наша соседка и вчерашний живодер с крыши сидели рядом на садовой скамейке и о чем-то щебетали друг с другом. Голубь мира на продуктовой сумке, что стояла между ними горой, тянул клюв к паутинкам света, мельтешащим в садовом воздухе, но те ловко от него уворачивались.

Червяками зашевелились мысли: каждая кровопролитней другой. Если эти двое сообщники — плохи наши со Щелчковым дела. Жить бок о бок с такой соседкой — все равно что гранатой колоть орехи или вместо красного галстука повязывать себе на шею змею.

— Слушай, Шкипидаров, такая штука... — Я вдруг вспомнил, что Шкипидаров с нами. — Понимаешь... Человек на скамейке, ну, который сидит с Сопелкиной...

Я не знал, что говорить дальше. Посвящать его в наши тайны, по-честному, не очень хотелось. Шкипидаров человек неплохой, но как он себя будет вести, когда узнает про «хирурга» на чердаке? И потом — подставлять под скальпель еще одну неповинную шею...

Мне на помощь пришел Щелчков.

— Значит, так, — сказал он по-командирски. — Нужно незаметно к ним подойти и подслушать, что они говорят.

— Вот уж нет, — ответил нам Шкипидаров. — Вам охота, вы и подслушивайте. И вообще, что значит «подслушать»? Они что, шпионы, чтоб их подслушивать? Или воры, которые стырили у вас кошелек?

— Может, воры, может, шпионы, а может, хуже. — Щелчков нахмурился. — Когда дело идет о человеческой жизни... — Он взглянул на Шкипидарова жестко. — Жизнях... — Он взглянул на меня. — Когда дело идет об этом, вопросов не задают. И не отмахиваются, мол, вам охота, вы и подслушивайте. А идут и выполняют задание. Ты друг нам, Шкипидаров, или не друг?

— Подожди, ну друг я вам, друг. — Шкипидаров окончательно был сбит с панталыку. — Но почему о человеческой жизни?

— Потому что мы сейчас здесь, — твердым голосом ответил ему Щелчков, — а они, — он выдохнул, — там. Знаешь, кстати, что у них в сумке?

— Нет, не знаю! — Шкипидаров занервничал. — Может, лучше заявить куда следует?

— Что ты, что ты! — затряс головой Щелчков. — «Заявить»! На этих заявишь... Но вот выяснить их планы, другое дело. И это мы поручаем тебе. Как самому среди нас способному.

— А если меня застукают?

— Скажешь, что ты юный натуралист, что по заданию Дворца пионеров изучаешь почву на предмет борьбы с личинками жука-короеда.

— Ладно, — дал добро Шкипидаров, — короеда так короеда.

И отправился выполнять задание.

Шкипидаров отправился на задание, а мы со Щелчковым остались на тротуаре рядом с трамвайной остановкой. Весенний Покровский сад лежал перед нами как на ладони. Голые апрельские ветки еще не обзавелись листьями, и нам были хорошо видны и скамейка с сидящей парочкой, и ковыряющийся в земле Шкипидаров, устроившийся на корточках за их спинами, и другая сторона площади с маленьким отрезком проспекта Маклина и кусочком Прядильной улицы. Она переживала за нас, наша тихая Прядильная улица, на которой мы со Щелчковым жили.

— Здрас-с-сьте, — сказал вдруг кто-то, роняя великанскую тень, воняющую огуречным рассолом. — Вот вы где, бакланчики, ошиваетесь. Вот где укрываетесь от долгов. Это сколько же с тех пор набежало, ну-ка, ну-ка, посчитаем должок. Было с каждого по рупь сорок девять, стало с каждого по два девяносто восемь. Так и быть, со скидкой на эскимо, получается по два восемьдесят семь с рыла.

Я почувствовал, как сзади на шее вот-вот сомкнутся две костлявых клешни огуречного короля Ухарева. Пригнувшись, я подался вперед, но тут увидел: над плечами Щелчкова, как у какого-нибудь Змея Горыныча, вырастают новые головы — по паре голов над каждым — и скалятся дурацким оскалом.

— Эй, фанера, — сказала крайняя голова справа голосом хулигана Матросова, — сколько будет два фингала в квадрате?

— Гы-гы-гы, — затыкали остальные головы голосами хулиганов Громилина, Ватникова и начинающего хулигана Звягина.

Тут я понял, что дело глухо. Чего мне больше всего хотелось — это сделаться человеком-птицей, невидимкой исчезнуть в воздухе, раствориться амёбой в луже. Это надо же так капитально влипнуть — оказаться сразу меж трех огней, не имея ни лазейки для отступления. За спиной, воняя рассолом, каланчой нависает Ухарев. Спереди — Матросов с дружками. Справа — сад, а в саду скамейка, а на скамейке — урод со скальпелем.

На остановке затормозил трамвай, оттуда вывалила туча народу. Какой-то человек в шляпе отделился от других пассажиров и медленно пошел в нашу сторону. Рядом с нами он задержался, закурил и пошагал дальше. Краем глаза я случайно отметил ярко-рыжий огонек папиросы, зелень шляпы и колесико дыма, покатившееся по диабазу площади. Ну отметил — и мгновенно забыл.

— От долгов бегают одни жулики, — сказал голос огуречного воротилы.

В это время кулак Матросова, усыхая и тоскуя без мордобоя, выскочил у Щелчкова из-за щеки и, миновав мое везучее ухо, врезался во что-то костлявое.

— Полундра! — заорал Ухарев. — Коломенские измайловских мочат!

Я стоял, ничего не слыша — ни топота матросовских каблуков, ни ухаревских безумных криков, — стоял, опустив лицо, и видел перед собой одно — приткнувшийся к моему ботинку маленький коробок с ракетой.

— Ну же! — шептал Щелчков, дергая меня за рукав. — Хватит паралитика строить!

Я очнулся, подхватил коробок, и мы помчались, не разбирая дороги, — по каменным волдырям Садовой, через проволоку трамвайных рельсов, за столбики покровской ограды, по лужам, по кустам, по земле. Мы бежали, перепрыгивая скамейки, распугивая голубей и пенсионеров, в спину нам свистели и лаяли, матерились и бросали окурки. Скоро к нашему слоновьему топоту добавился новый, чавкающий.

— Погодите! — мы услышали сзади.

Голос явно принадлежал Шкипидарову. Мы еще немножечко пробежали и, с Маклина свернув на Прядильную, остановились, прислонившись к стене. Мы стояли, высунув языки и обмахивая лицо ладошками. Из-за булочной выскочил Шкипидаров и, озираясь, доковылял до нас.

— Две новости, хорошая и плохая, — сказал он, переведя дыхание. — Никакие они не воры. И не шпионы. Это новость хорошая. Теперь плохая...

— Сижу я это, значит, в кустах, тычусь палкой, вроде как ковыряюсь. Короче, как вы сказали, исследую садовую почву, борюсь с личинками жука-короеда. От скамейки, где эти двое, метрах в четырех, может, в трех. Слушаю, что те говорят. Сначала они только шушукались, потом начали говорить громко.

Она ему говорит: ты изверг! А он ей говорит: я ученый. То, что не позволено обывателю, нам, ученым, самой наукой разрешено. Она ему тогда: ты подлец! Я тебе, говорит, верила, я тебя, говорит, любила, а больше не верю и не люблю. Он ей: Любовь Павловна, почему? Из-за этих малолеток-соседей? Но я ведь думаю о будущем, о науке, о миллионах спасенных жизней, ради которых двое малолетних бездельников должны пожертвовать какой-то там селезенкой, или печенкой, или парой-другой стаканов их никчемных мозгов, которые им вообще без надобности. Она ему: ты знаешь, о чем я. Дело, говорит, не в мальчишках. Дело, говорит, в твоей совести, которой у тебя нету.

Тут она снимает сапог да как грохнет сапогом по скамейке. Этот как подпрыгнет, который рядом, как заголосит сумасшедшим голосом. Там, через дорожку, где туалеты, в шашки пенсионеры резались, малый чемпионат Садовой по игре в поддавки...

Я остановил Шкипидарова.

— Бог, — говорю, — с ними, с пенсионерами. Некогда, давай про соседку.

— Значит, он подпрыгнул и говорит, ну, которому она сказала: подлец. Ага, он говорит, я подлец? Да я, кричит, всю жизнь положил, придумывая искусственную пиявку! Да я... А она в ответ: тоже мне, слуга человечества. Носишься со своей пиявкой, как курица с золотым яйцом. Был бы хоть какой в этом прок, людей только зря калечишь. А он ей: я добьюсь, я сумею... Добьешься, она — ему. Как с банкой-невидимкой добился. Я голову, орет, свою сплющила, пока ее в стекляшку просовывала. Тоже мне, кричит, невидимка. Меня в этой твоей невидимке чуть не застукали на похищении мыла. Да таких, кричит она, невидимок, у меня, говорит, целая этажерка.