Первые метры были обманчиво легкими. Птицы пели, порхали какие-то яркие бабочки размером с мою ладонь. Красота. Прямо реклама эко-туризма.

— Может, они просто пошутили про это испытание? — наивно шепнула я.

Как бы не так.

Спустя полчаса я вышла к каменистому склону. Это и были те самые «скалы, что режутся». Не острые, как бритва, но шершавые, об которые легко было оставить кожу. Я окинула взглядом склон. Обойти? На это ушло бы несколько часов. Сверху доносился зовущий, ровный свет.

— Ладно, — пробормотала я, плюнула на ладони (старая привычка с дачи) и полезла.

Камень больно впивался в босые ноги и ладони. Ленты цеплялись за выступы, грозя развязаться и оставить меня совсем уж в чем мать родила. Я ругалась сквозь зубы, вспоминая и мужа, и водителя КамАЗа, и особенно зеленых уродов с их дурацкими испытаниями.

— Вот... доберусь... до вашего... камня... — пыхтела я, карабкаясь, — попрошу... вам... портки... стирать... до конца дней... лучшее предложение...

Я сорвалась. Один раз. Сердце ушло в пятки, но я успела вцепиться в узкий выступ, обдирая кожу на пальцах в кровь. Боль пронзила запястье.

Я стиснула зубы.

— Нифига... вы не дождетесь! — крикнула я вверх, неизвестно кому именно, и полезла с новыми силами, движимая чистой злостью.

Сверху меня ждало новое «удовольствие». Чаща стала гуще, ветви деревьев, действительно, как и предупреждали, «хватались». Не в прямом смысле, конечно. Но упругие плети кустарников цеплялись за мои ленты, царапали кожу, хлестали по лицу. Приходилось продираться буквально на ощупь, раздвигая их руками. Руки покрылись сеткой мелких царапин.

И начались «тени, что шепчут». Солнце стояло в зените, но в глубине леса царил полумрак. И в нем мне начали чудиться вещи. В шорохе листьев слышался злой шепот: «Куда ты идешь, двуногая? Вернись!», «Они съедят тебя!», «Ты слабая!». В углу глаза мелькали темные фигуры, которые исчезали, когда я поворачивала голову. Это было похуже любых физических препятствий. От этого бесило.

— Да заткнитесь вы там! — огрызнулась я на пустой лес. — Соседка за стенкой каждый день орала похлеще, и ничего, привыкла!

Я шла, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Солнце начало клониться к западу, окрашивая лес в золотые и багровые тона. Я хотела пить. Сильно. Язык прилип к небу.

И тут я ее увидела. Лунную тропу. Узкая тропинка, усыпанная каким-то серебристым мхом, которая светилась мягким светом. Она вилась между деревьями, уходя вглубь самого темного леса. И в небе, между ветвей, уже была видна одна-единственная огромная луна.

Сердце екнуло. Значит, все это было правдой.

Я ступила на тропу. Мох был удивительно мягким и прохладным под ногами. Он словно придавал сил. Я почти побежала, чувствуя, что цель близка.

Именно тут меня и поджидали «ночные звери». Из зарослей вышло... нечто. Похожее на волка, но размером с теленка, с шерстью цвета ночи и горящими желтыми глазами. За ним еще два. Они двигались бесшумно, преграждая путь.

Я замерла. Страх сковал меня. Я была голая, безоружная, измученная.

Один из зверей оскалился, обнажив длинные клыки. И от этого оскала во мне что-то щелкнуло. Вспомнился оскал Мимаша. Вспомнилось его грубое «Бойся». Вспомнился муж, который орал на меня.

И я... рассмеялась.

— Ну конечно! — выдохнула я, обращаясь к лунной тропе. — Финал-то какой! Без этого никак!

Я не знаю, что подействовало — мой смех, мой абсолютно неадекватный вид (голая, исцарапанная женщина в красных лентах) или запах орочьего клана, который еще остался на моей коже. Но вожак зверей насторожил уши, фыркнул и сделал шаг назад. Он посмотрел на меня еще раз, потом повернулся и скрылся в чаще. За ним последовали остальные.

Я стояла, дрожа, не веря своему счастью. А потом побежала по светящейся тропе, не оглядываясь.

Она вывела меня на небольшую поляну. В центре нее стоял камень. Огромный, темный, исписанный древними рунами, которые светились тем же лунным светом, что и тропа. Священный Камень.

Я подошла и прислонилась к нему ладонями. Камень был теплым, а от него исходила тихая вибрация, которая сняла всю усталость и боль, как рукой.

Я обернулась. Из леса вышли они. Все десять во главе с Мимашем. Они молча смотрели на меня, на Камень, на мои окровавленные ноги и руки, на сорванные ленты, на лицо, сияющее не то от победы, не то от безумия.

Мимаш сделал шаг вперед. В его глазах не было ни насмешки, ни злости. Было только уважение.

— Ты прошла, огненная, — произнес он.

— Я прошла, зеленый, — выдохнула я, гордо подняв подбородок. — Что дальше? Опять на стол? Или в этот раз дадите поесть и перевяжете раны? А то у меня, знаете ли, в резюме не указано «умение неистовствовать с дикой природой без штанов».

Уголок его рта дрогнул. Было непонятно улыбка это или оскал.

— Ты доказала силу духа. Теперь ты не добыча. Ты... гостья клана. Со всеми правами. И обязанностями.

Он протянул мне свою огромную руку. Не чтобы схватить или ударить. А чтобы помочь сойти с каменного подиума.

«Ну, Людмила. Похоже, контракт продлен. С премией в виде десяти зеленых качков. Не жизнь, а сказка. Только вот страшная. И очень странная».

Но это была моя сказка. И это было уже что-то.

Мимаш привел меня не в пещеру, а в отдельное строение, сложенное из бревен и камня. Внутри пахло дымом, кожей и сушеными травами. В центре горел очаг, на стенах висели шкуры, на полках стояли склянки и книжки.

Он отпустил мою руку и жестом показал на деревянную кадку с водой в углу и свернутые у очага мягкие меха.

— Мойся. Отдыхай. Еда будет, — бросил он коротко и вышел, загородив выход своей могучей спиной.

Я запустила пальцы в тёплую шкуру, которая лежала на кровати, и ухмыльнулась. Тихо прошептала:

— Ну-ну, Люда... Хотела деревню? Получай! Интересно, есть ли тут эспрессо или ромкомы...

Я широко улыбнулась, представив, как огромные зелёные фигуры пытаются сыграть трогательную сцену в кино. Получится, наверное, хуже «Она не может любить меня!»

Коснувшись босыми ступнями пола, я прошла к шкафу и распахнула его. И почувствовала себя королевой! С полок на меня смотрели яркие ткани, меха, украшения... Оживившись, я тут же примерила, конечно же, голубое платье с вышивкой и серым мехом.

Оно было открытым, почетно подчеркивало фигуру и словно светилось. Ну да, как же ещё? Не думаю, что страстные зелёные мужики любят скромные одежды, раз уж сами ходят полуголыми!

Вновь сняв с себя одежду, я омылась тёплой водой. Она расслабляла, смывая не только пыль и запах дыма, но и остатки напряжения, засевшие глубоко в мышцах после... всего. Я взяла грубую мочалу, пропитанную ароматом хвои и незнакомых горьких трав, и провела ею по плечу. По тому месту, где еще отпечатались пальцы Мимаша. Кожа под ней задрожала, вспоминая власть его прикосновений. Я медленно провела губкой по груди, чувствуя, как соски вновь наливаются тяжестью под струями воды и памятью о жадных ладонях и губах. Вода текла по животу...

Я наклонилась, омывая бедра, и почувствовала призрачную боль-удовольствие в самых сокровенных местах, где еще жила память о напоре. Вода лилась между ног, и я задержала там ладонь, чувствуя, как под тонкой пленкой воспоминаний внутри все еще пульсирует жар.

Я вытерлась овечьей шкурой, чувствуя, как чистая кожа под ней дышит и ждет нового прикосновения. Какого? Неизвестно. Но я знала, что оно последует. И в глубине души, к своему ужасу и восторгу, я уже ждала его.

Как только я закончила и переоделась в королевское голубое платье, в воздухе почувствовался аппетитный запах еды. Как по волшебству, на столе за моей спиной накрылась скатерть-самобранка! Еда, еда, еда!

Я обернулась и застыла с открытым ртом. На деревянном столе, которого уж точно тут секунду назад не было, дымились самые настоящие яства. Нет, не яства. Пир! Целая запеченная тушка какого-то птицеподобного существа, покрытая хрустящей золотистой корочкой. Миска с тушеными кореньями, от которых так и несло чесноком и травами. Дымящийся каравай хлеба, такого пышного, что аж дух захватывало. И даже что-то похожее на ягодный пирог!