Имо уже готовил документы для развода, когда его срочно вызвали на заседание дирекции. Он сразу понял, в чем дело. На заседании присутствовали все преподаватели, и директор унизил его перед всеми, говорил с ним как с нашалившим ребенком. Ему дали два дня на принятие решения – вернуться к семье и продолжать учиться или быть исключенным из института «ввиду несоответствия моральному облику советского воспитателя».

Все мы были единодушны во мнении, что он должен вернуться к жене, так как учеба превыше всего. Он ушел на следующий день. Его мама осталась с нами. Мой муж, который из гордости никогда не показывал свою ревность, признался, что чувствует облегчение. Я же с трудом удерживала слезы. Г-жа М., которая видела меня насквозь, утешала меня, что боль скоро пройдет.

Я спросила Имо, упоминалось ли мое имя на заседании. Он сказал, что нет, хотя намеки были достаточно прозрачны.

После его ухода нам было нелегко нести одним все расходы по содержанию дома. Переезжать дважды за одну зиму – это слишком тяжело. Мы решили как-то дотянуть до летних каникул и затем искать более дешевое место для жилья.

Месяца через два, в середине второго семестра, соседство с аэродромом пошло мне на пользу: мне нужно было срочно лететь в Парабель. Дело было в том, что я забеременела; о рождении ребенка посреди учебного года и речи не могло быть.

Политика властей относительно абортов колебалась от одной крайности к другой. В иные периоды аборты были разрешены и свободно делались в больницах, в другие они были категорически запрещены, и за «подпольные» аборты даже отдавали под суд. Таблеток, предохраняющих от беременности, в то время не было, и все молодые женщины жили в постоянном страхе перед «несчастным случаем». С каждой это иногда случалось.

В периоды запрета «подпольные» аборты делались в домашних условиях, занимались этим «бабки», использовавшие методы, далекие от современной медицины.

В то время, когда это случилось со мной, аборты были запрещены. Комиссия по особым случаям отказала мне в прошении о больничном аборте. В Колпашево я не знала, к кому обратиться, а в Парабели были кое-какие связи.

Дело было в марте, реки еще были скованы льдом, и единственным возможным видом транспорта был воздушный. В конторе при аэродроме я договорилась со служащим о полете в Парабель и уплатила за него. Мне сказали, что я полечу на маленьком двухместном самолете. Ни билета, ни квитанции я не получила. Ясно, что уплаченные мной деньги не попали в кассу государства.

Меня очень волновали предстоящий аборт и встреча с дочкой и родителями. Я не осознавала, насколько опасно то, что я собираюсь сделать.

Полет на маленьком самолете был устрашающим. Ветер бросал эту игрушку, сделанную из фанеры, во все стороны. Я сидела со вторым пассажиром лицом к лицу, колени к коленям. Мне было стыдно перед ним показывать свой страх, и я с трудом удерживала рвоту.

Все же мы прибыли на место благополучно. Моя малышка сначала держалась немного отчужденно, но вскоре вспомнила и «оттаяла». Я была поражена ее речевыми способностями: она декламировала наизусть длинные стихи, которые читала ей мама. Это было удивительно: маленькое, худенькое существо, а говорит как взрослый человек.

Мы пошли вместе с мамой к «бабке», считавшейся специалисткой по абортам. Она делала это путем вливания разведенного спирта в матку. Неприятная процедура, но не очень болезненная. Я поклялась этой женщине, что не выдам ее, и если мне понадобится помощь больницы, скажу, что сделала это сама. Если бы я ее выдала, она могла получить за это настоящий срок; женщину, которая сделала себе это сама, ожидает легкий приговор суда – общественное порицание. Такая позиция властей толкает женщин на самое опасное для их жизни действие – попытку сделать себе аборт самостоятельно.

За первым вливанием ничего не последовало. И за вторым тоже. Только после пятого раза у меня начались схватки и обильное кровотечение. Мы надеялись, что через день-два оно пройдет, но оно только усиливалось. Все, что подстилали под меня, быстро пропитывалось кровью. Не было другого выхода, кроме обращения в больницу. Я с большим трудом дошла до нее, потому что потеряла много крови и очень ослабела.

В больнице отношение к женщинам, сделавшим «подпольные» аборты, было грубым и пренебрежительным. Кроме меня, там оказались еще две женщины с той же проблемой. Нас обзывали бранными словами, обращались как с уличными проститутками, хотя мы все были замужние женщины. Выскабливание делалось без наркоза и без обезболивающих лекарств. Если женщина стонала и извивалась от невыносимой боли, на нее кричали: «Лежать и не двигаться! Небось, когда с мужиком лежала, ты не крутилась и не визжала! Заткнись теперь!»

Это было незабываемо – боль и грубое отношение персонала. «На десерт» больница сообщила о трех «преступницах» районному прокурору, чтобы он отдал нас под суд.

Мне нужно было возвращаться на занятия, но пришлось дать расписку о невыезде до суда. Судьи в селе не были перегружены работой, и рассмотрение дела назначили на следующую неделю после моей выписки из больницы.

Суда я не боялась, так как знала, что наказание за нелегальный аборт ограничивается общественным порицанием. Я подготовилась, даже купила спринцовку и немного запачкала ее, чтобы не выглядела новой – на случай, если судья захочет увидеть «орудие преступления». Еще один неприятный час в жизни. Ничего, все обойдется.

Действительно трудным моментом было расставание с дочкой и родителями перед возвращением в Колпашево. На сей раз я купила билет на «нормальный» самолет с 12 пассажирами. От мамы я услышала радостную весть: они тоже собираются переехать в Колпашево. Иосифу надоело скитаться по съемным квартирам, и он предложил родителям продать избу в Парабели и купить вместе с ним большой и удобный дом.

– Мы расстаемся ненадолго, – сказала она. – Уже есть покупатель, готовый взять наш дом. Весной, как только пойдут пароходы, мы переедем. Ада останется у нас, тебе как студентке, не имеющей своего дома, некуда брать ее, но сможешь видеть ее в любое время.

Я вернулась домой радостная и спокойная. Мне казалось, что трудности отступают и жизнь, наконец, начинает улыбаться мне.

Дома ничего не изменилось, в том числе и пристрастие Яши к водке. Он частенько надолго исчезал из дому. Я старалась не принимать это к сердцу и жить в своем мире. Даже когда он дома, у нас мало общих тем для разговора.

Экзамены за второй семестр я сдала на пятерки и обеспечила себе повышенную стипендию на второй курс. Во время летних каникул мы сняли «кроватное место» в квартире пожилой женщины – рижанки, знавшей моих родителей.

Наше «кроватное место» находилось в нише большой общей комнаты. Ниша отделялась занавесом от остальной части комнаты, что создавало иллюзию «отдельного мирка».

В середине июня приехали родители с Адой, которой в мае исполнилось два года. Иосиф был чем-то занят в тот вечер, и мы с Яшей пошли на пристань встречать их. Поскольку они еще не успели купить дом, я договорилась с хозяйкой, г-жой Тальроз, что они пока поживут с нами. Но в тот вечер случилось происшествие, напомнившее мне, что я живу в мире иллюзий. Думала, что у меня есть семья, пусть далеко не идеальная, но все же терпимая. Мне пришлось убедиться, что в любой момент все может развеяться по ветру, что у меня нет твердой почвы под ногами.

Мы были уже на пути домой, когда мой муж вспомнил, что у нас не хватает некоторых продуктов, и вызвался пойти и купить их. Он всегда любил ходить за покупками, но это обходилось мне дорого, потому что сдачу он никогда не возвращал. Но на сей раз он буквально «превзошел сам себя»: пошел за покупками и не вернулся. Это был первый раз, когда он не ночевал дома. Такое позорное поведение он продемонстрировал именно в тот вечер, когда к нам приехали его тесть, теща и маленькая дочка.

Не знаю, что горело во мне сильнее – злость на него или стыд перед родителями. И на следующее утро он не появился. В полдень ко мне обратилась женщина с предприятия, где он работал, и сказала: «Иди, забери мужа домой, его втянули в какую-то компанию, где пьют до потери сознания».