– Не только. Есть указание из Москвы – освобождать студентов и работников свободных профессий.
– Почему же они не оповещают людей?
– Они не хотят делать публичные заявления, касающиеся ссыльных. Вообще не любят говорить о репрессиях недавнего прошлого. Освобождают потихоньку тех, кто приходит и требует освобождения.
Это казалось невероятным. Без общего указа, без официального объявления – просто освобождают? Чудеса!
На следующий день я пошла в комендатуру. Молодой комендант спросил, как меня зовут, и нашел мое имя в списках.
– Что привело вас к нам? – спросил он.
– Мне надоело быть под вашим контролем, – ответила я, стараясь не выдавать волнение. – Я хочу, чтобы вы сняли меня с учета. Хочу быть свободной гражданкой!
Я ожидала, что он резко оборвет меня, но он, в таком же спокойном тоне, сказал:
– Вот вам лист бумаги, садитесь и пишите заявление. Ответ получите через несколько дней.
И действительно, через несколько дней я получила уведомление, что мне следует прийти и взять документ об освобождении. С ним мне надлежит пойти в паспортный отдел горисполкома и получить паспорт. Я набралась смелости и спросила:
– А мой муж тоже может освободиться? Ведь было бы странно, чтобы в одной семье супруги имели различный гражданский статус!
– Скажите ему, чтобы пришел и подал заявление, – гласил ответ.
Так, без драматизма, простая бюрократическая операция положила конец долгим годам нашей ссылки. Родители пока оставались ссыльнопоселенцами, но нам сказали, что вскоре и они смогут подать заявления об освобождении по категории «родителей свободных граждан».
Вначале мы не знали, что полученная нами гражданская свобода не будет полной. В паспортном отделе нам пришлось подписать обязательство о невозвращении в места, откуда мы были сосланы. Это очень разочаровывало, ведь каждый мечтает вернуться в места, где он родился и рос. Никакие другие города в России нас не интересовали.
Другим серьезным препятствием, стоявшим на пути освобожденных ссыльных, был режим прописки. Каждый житель города должен быть прописан по определенному адресу в «домовой книге» и в списках МВД. Приезжий может получить прописку только при условии, что у него есть жилплощадь – девять квадратных метров на человека. Кстати, когда гражданин получает квартиру от государства или предприятия, с этой нормой не считаются и дают гораздо меньше. Откуда может взяться готовая жилплощадь у человека, только что приехавшего в город? Даже человек, приехавший в гости к родственникам, обязан получить временную прописку и перед отъездом позаботиться о ее аннулировании.
Казалось бы, при таких драконовских условиях города не могут расти, так как приезжие не получат прописку – на деле же все большие города растут быстрыми темпами. Советские граждане всегда отличались умением обходить препятствия, создаваемые властями.
Мы не собирались покидать Колпашево, пока я учусь в институте, но после окончания учебы хотели переехать в большой город – например, в Томск, университетский центр, где треть населения составляют студенты. Мы знали, что нам предстоят трудности с пропиской. Это заколдованный круг: у кого нет прописки, того не принимают на работу, а кто не работает в городе, тот не получает прописку.
Режим прописки был отличной питательной почвой для коррупции. Человек, желающий поселиться в городе, давал взятки чиновнику из МВД и из домоуправления. Много денег переходило из рук в руки, но в конце концов приезжий получал желаемое.
Была еще одна вещь, о которой мы тогда не знали. В наших паспортах были напечатаны коды – ряд букв, казалось бы, не имевших никакого значения, но на деле поставлявших властям информацию. У каждого человека «с прошлым» свой код: кто был политзаключенным, кто был в лагере, кто в ссылке и т. д. В каждом учреждении или предприятии, даже маленьком, существовал «особый отдел», возглавляемый сотрудником КГБ – органа власти, созданного в 1954 году с целью охраны внутренней безопасности. Начальник «особого отдела» проверял документы новых работников. На простые работы принимались и люди с «сомнительным» прошлым, но среди претендующих на важные посты проводилась жесткая селекция.
Путь к новой жизни после ссылки напоминал полосу препятствий. Нужно было начинать не с нуля, а с точки со знаком «минус».
Я подружилась с Имо, моим товарищем по группе. Он был интересным собеседником, много знал. Мы беседовали во время перемен, и интерес, по-моему, был взаимным.
Как уже упоминалось, жена Имо, Хаюта, была уроженкой Молдавии, а черновицкие смотрели на выходцев из Молдавии свысока. Это давало себя знать и в отношениях между Имо и его женой: он не скрывал своего пренебрежения, отзывался о ней презрительно. Они не подходили друг к другу, в точности как мой брат и Рут. Два разных мира. Почему люди выбирают таких неподходящих партнеров? Мы были ссыльные и вдобавок к этому евреи, иными словами – меньшинство в меньшинстве. В таких условиях некоторые выбирали неподходящих партнеров, другие предпочитали оставаться холостяками. Мне ли судить, ведь и я сделала такой выбор.
Однажды вечером, в первую зиму наших занятий, мы сидели дома – Гертруда, Яша и я – и вдруг в квартиру ворвался Имо, взволнованный, растрепанный и потный. Он рассказал, что поссорился с женой, и она выгнала его из дому. Теперь ему некуда идти. Попросил, чтобы Гертруда дала ему уголок в ее квартире.
Гертруде, с одной стороны, было неловко перед нами, потому что это ухудшит условия жизни в квартире; с другой стороны, она не прочь была насолить Хаюте, которую терпеть не могла. Она спросила, согласны ли мы на то, что она будет спать в одной комнате с нами, а кровать на кухне отдаст Имо. Мы согласились, поскольку он обещал, что это временно и что он постарается, как можно раньше, найти другое жилье.
Мы были уверены, что через день-два он вернется к жене, однако это не произошло. Я оказалась в неловком положении: все жильцы барака прилипали к окнам и смотрели, как я вместе с Имо выхожу утром в институт, как мы возвращаемся вместе после занятий, а вечерами втроем – он, мой муж и я – идем в кино. Имо тоже чувствовал себя неловко от соседства с семьей.
Так продолжалось некоторое время, а потом Имо удивил нас предложением – снять вместе пустующий дом. Он нашел такой дом на окраине города: две большие комнаты, без хозяев. Это был новый дом, не совсем достроенный: у него не было сеней, стены внутри не побелены. Имо сказал, что он снял бы его сам, но одному ему не справиться с квартплатой и покупкой дров для отопления. Поэтому он предлагает нам переехать вместе и делить расходы пополам.
Дом действительно был просторен; большая плита, встроенная в перегородку, служила для обогрева обеих комнат и для варки. Он был последним из домов престижной улицы. Главный недостаток – за ним находился маленький аэродром, а это означает – шум моторов самолетов и сильный ветер, дующий с открытого поля.
Меня пугал сам факт проживания втроем. Я знала, что ходят слухи о близких отношениях между мной и Имо. Боялась, что придет его жена и устроит скандал. И еще, правду говоря, я боялась себя, своих чувств. Не знаю, можно ли назвать это влюбленностью, но я была явно неравнодушна к Имо. По этим причинам я была не в восторге от идеи совместного проживания.
Яша был восхищен домом и уговаривал меня согласиться. Вместе они договорились с владельцем дома об условиях, заказали дрова. Мы простились с Гертрудой и переехали. Имо взял с собой свою мать, которая жила в жутких квартирных условиях. Я была очень рада: присутствие г-жи М. послужит заслоном для вспышки чувств между Имо и мной. Она была очень милая женщина. В часы, когда Имо и я были в институте и Яша на работе, она готовила горячие обеды для всех нас.
Вся эта идиллия продолжалась недолго. Жена Имо, Хаюта, поняла, что переборщила, выгнав мужа; она вовсе не намеревалась отказаться от него. Пока он жил у Гертруды на кухне, она была уверена, что он вот-вот вернется. Но когда она узнала, что он устроил себе постоянное жилье в другом месте, то решила перейти в наступление. Она обратилась к директору института и пожаловалась, что муж бросил ее и их маленького ребенка. Она сказала также, что ее муж ведет аморальный образ жизни и живет с замужней женщиной, тоже студенткой. Может ли такой человек быть воспитателем молодого поколения? Она потребовала, чтобы Имо пригрозили исключением из института, если он не вернется к семье.
