Когда я вернулась домой, родители уже были в постели. Я остановилась возле их кровати и сказала:

– Как вы смотрите на то, чтобы я вышла замуж за Яшу Мейлаха?

Я ожидала жесткого отпора, но его не было. Они обменялись взглядами, пошептались, а затем папа сказал:

– Если вы оба хотите, мы не будем препятствовать.

Столь быстрое согласие, без единого слова возражения, удивило меня. По-видимому, они понимали, что с моей стороны это отчаянная попытка вырваться из западни рабства, избавиться от постоянных мобилизаций на принудительные работы. Понятно, что они не были в восторге, но не хотели закрывать передо мной единственный путь к бегству.

На следующий день состоялась встреча между моими родителями и мадам Мейлах, и с того момента мы стали считаться обрученными. Было решено, что вначале мы будем жить в нашем доме.

В общине весть о нашем обручении была встречена сочувственно. «Яша, правда, парень несерьезный, но он взрослел без отца и матери и без возможности закончить образование. В общем и целом он добрый, у него золотое сердце, Берл Рабинович поможет ему избавиться от дурных привычек», – говорили люди.

За месяц до нас вышла замуж Берта, младшая из двух сестер Мейлах, старше Яши на два года. С ее замужеством связана история, которая могла произойти только в советской действительности.

Была в общине семья, во многом подобная нашей. Отец, как и папа, вернулся из лагеря. Двое детей – сын и дочь. Сын постарше, дочь приблизительно моего возраста.

Во время пребывания в лагере отец семьи подружился с молодым заключенным, евреем, получившим семилетний срок заключения за анекдот, рассказанный в компании друзей (среди них, по-видимому, оказался доносчик). Это был одинокий парень, сирота, все его близкие погибли от рук нацистов. Старший друг взял его под свое покровительство. Среди прочего он сказал ему: «Когда выйдешь на свободу, сможешь жениться на моей дочери».

Он дал молодому другу адрес его семьи в Парабели, и между заключенным и девушкой завязалась переписка, быстро принявшая романтический характер. Все в селе знали, что у Жени (так звали девушку) есть жених, который через несколько лет освободится из лагеря. Она считалась невестой человека, которого не знала, даже фотографии его не видела.

И вот наступил день, когда потенциальный жених вышел на свободу и собирался приехать. Вся община жила в тревожном ожидании, не говоря о Жене, которой предстояло впервые увидеть своего жениха. До того у нее были только письма. Он умел писать красиво, и она влюбилась в фантазию, сотканную из романтичных слов.

Встреча лицом к лицу ввергла ее в шок. Перед ней стоял парень не первой молодости, невысокого роста, не отличавшийся красотой. В нем не было ничего похожего на тот образ, который она видела в мечтах. Ее родители твердили, что он приехал ради нее, потратил на длинную дорогу в Сибирь все деньги, выданные ему в лагере при освобождении, и теперь ему некуда идти. Но уговоры не помогли – она отвергла его.

Парень (его звали Шмуэль, но все называли его Мулей) оказался в безвыходном положении. Ему даже негде было ночевать. Кто знает, чем бы это кончилось, если бы не Ходая Мейлах, взявшая его под свое покровительство. Она привела его в свою крохотную квартирку и приютила, как родного.

Не только душевная доброта побудила ее к этому, но и страстное желание выдать замуж хотя бы одну из дочерей. Сначала она хотела «сбыть» ему старшую, Пашу, но Берта была моложе и красивее, и он выбрал ее. Паша осталась незамужней до конца ее дней.

Вся община праздновала свадьбу Мули и Берты. Муля оказался добродушным человеком, остроумным, шутником, «своим парнем». Внешней красотой природа его не наделила, но другие его качества с лихвой перекрывали этот недостаток. Все его любили, он был душой любой компании.

А что же сталось с несостоявшейся невестой? Женя получила разрешение поехать в Колпашево, якобы для учебы; на деле же она поехала искать жениха. В Колпашево была большая еврейская община, в ней было много холостых мужчин. Она познакомилась там со студентом математического факультета института, не красавцем, но высоким, впечатляющим и очень талантливым, и вышла за него замуж. Со времени замужества она не училась и не работала, вела хозяйство и воспитывала детей.

Шел 1952-й год. По всему Советскому Союзу, но главным образом по его европейской части, катились волны антиеврейского террора, «дело врачей» приближалось к трагической развязке – публичным казням виднейших деятелей советской медицины, готовилась также массовая депортация евреев на Дальний Восток. У нас же было относительно спокойно; за исключением мобилизаций молодых ссыльных на принудительные сезонные работы, никакие меры против нас не принимались. В магазинах появились кое-какие товары – например, несколько видов тканей. Обносившиеся за военные годы люди набрасывались на все, что только можно было купить. На улицах мы нередко видели женщин в платьях из одного и того же материала и даже одинакового фасона.

Мои родители и Ходая Мейлах не намеревались довольствоваться регистрацией нашего брака в загсе и хотели устроить настоящую еврейскую свадьбу, с венчанием под хупой – свадебным балдахином на четырех столбиках. В связи с этим возникло много технических вопросов. Один из них – платье для невесты. Речь не шла о чем-то напоминающем, хотя бы отдаленно, платья для невест в Израиле, а о фате вообще нечего было говорить. Мы пошли в единственный магазин, где продавались ткани, и выбрали самую светлую ткань – креп-жоржет кремового цвета с маленькими цветочками. Это неплохо, говорили матери, это будет платье не для одноразового использования. Известная в Парабели портниха из нашей общины сшила мне платье.

Труднее было решить вопрос о церемонии венчания. Кто знает все тонкости обряда и слова, которые при этом нужно произносить? Месяцем раньше состоялась свадьба Берты и Мули, можно было позаимствовать у нее порядок церемонии, но папа сказал, что там не все было сделано правильно. Был у нас в общине один человек, резник по прошлой профессии, знавший немного иврит и религиозные традиции. Он руководил церемонией венчания Берты. Мой папа знал иврит лучше его (он прекрасно пел религиозные песни – хазанут), но в обряде венчания не разбирался. Он пошел к тому человеку и обсуждал с ним вопросы процедуры.

27 апреля мы с Яшей зарегистрировали наш брак в загсе. Свадьба была намечена на первое мая. Это государственный праздник, который отмечается два дня подряд. Люди свободны от работы в этот и в следующий день, это удобно.

Дни между регистрацией и свадьбой мы с мамой провели в приготовлении блюд к свадебному столу, пекли торты в плите, на углях, придумывали различные кремы и украшения. Каждое готовое блюдо нужно было спускать в погреб, чтобы не испортилось.

Ходая, моя свекровь, была ответственной за выпивку. Она умела варить брагу (купить водку для большого числа приглашенных нам было не по карману). Для приготовления браги нужны были несколько килограммов сахару – и, как назло, в тот период сахар исчез с полок магазинов, дело обычное.

Сахара не было, зато в магазинах продавались простые конфеты «подушечки». Ходая решила использовать вместо сахара эти конфеты. Сахар из конфет действительно проходил процесс брожения и превращался в алкоголь, но начинка, фруктовое повидло, придавала напитку странный сладковатый вкус. Меня от этого напитка тошнило, но гости, как выяснилось, пили его весьма охотно. В дополнение к браге мы купили несколько бутылок вина для пожилых дам.

Вся еврейская община была приглашена на свадьбу. Из единственной жилой комнаты нашего дома мужчины вынесли все кровати, одолжили у соседей столы, установили их в форме буквы П и построили из досок длинные лавки. Как ни удивительно, удалось всех рассадить, а в середине комнаты еще осталось место для хупы и затем для танцев.

Не помню, разбивал ли Яша стакан. Мама пожертвовала для церемонии свое обручальное кольцо, и Яша надел его мне на палец. При этом он и организатор венчания, бывший резник, произносили какие-то слова на иврите, которые я не понимала. Вероятно, это были слова «Ты обручена мне этим кольцом». Я не уверена, что все в этой церемонии было «кошерно», но мы старались, как могли.