Положение Лили было сложнее. Она работала в Новосибирске техником-программистом, без высшего образования. В Израиле такой профессии нет, компьютеризация стоит на несравнимо более высоком уровне. Иосиф пытался уговорить ее поступить учиться – но как она могла учиться, не зная иврита? Овладев необходимым минимумом слов, она стала работать продавщицей в большом супермаркете. Ее отец видел в этом что-то ниже своего достоинства, но она была довольна.

Когда они переехали в свою квартиру, кончились ссоры, и в квартире брата восстановилось спокойствие. Зоя и Лиля записались на курсы гиюра с преподаванием на русском языке. Зоя училась очень старательно, каждое слово записывала в тетрадку своим аккуратным почерком учительницы. Лиля тоже старалась, но у нее было меньше свободного времени.

Однажды я заглянула в тетрадь Зои и к своему изумлению увидела, что я, еврейка по рождению, не знаю даже половины из написанного там. Всевозможные правила и запреты, которые соблюдают только крайние ортодоксы. Я не знала, смеяться ли мне или плакать: оказывается, я тоже нуждаюсь в гиюре.

Обе, мать и дочь, успешно выдержали испытания по окончании курсов. Все выпускники курсов должны были явиться в главный раввинат, который утверждает присоединение каждого кандидата к еврейскому народу. Тут обнаружилась проблема: личного гиюра недостаточно, вся семья должна пройти гиюр. Зою в раввинате утвердили, так как ее муж еврей и тем самым образовалась еврейская семья, но Лилю забраковали, так как ее муж не еврей, а кошерная еврейка не может быть женой христианина. Получилась абсурдная ситуация: ее родители евреи, а сама она и ее дети – русские.

Лиля сказала, что ее это не особенно тревожит, ведь гражданство у нее есть, и никто не помешает ей жить в стране. Жаль только зря потраченного времени. Дети в любом случае будут нуждаться в отдельном гиюре, если захотят стать евреями. Только Иосиф очень сожалел, что его потомки остались неевреями.

После перехода Зои в еврейство раввины предложили ей и Иосифу обвенчаться по еврейскому обряду. Эта мысль Иосифу понравилась. Им устроили венчание под балдахином в здании раввината, на церемонии присутствовали дочь и внуки.

Для меня возвращение Зои и восстановление семьи брата было настоящим спасением. Состояние мамы ухудшалось с каждым днем, она нуждалась в постоянном присмотре, и это бремя упало на Зою. Если бы не она, мне пришлось бы оставить работу, или мы должны были бы перевести маму в дом престарелых, чего не хотели делать. Иосиф нанял няню на шесть часов в день. Мама не любила ни Зою, ни няню, даже пыталась бить ее своими слабыми руками. Без Зои я бы пропала при такой ситуации.

После того как мама несколько раз упала с кровати, Иосиф и Зоя поставили ей кровать в своей квартире. Зоя и няня занимались текущим уходом за ней, но купаться она соглашалась только в моем присутствии, да и то с большим трудом. Иногда она не узнавала меня и обращалась ко мне на «вы». Ее возраст приближался к девяноста годам.

Глава 56. Увольнение и новая работа

В конце 80-х годов прекратилась моя работа в еженедельнике «Круг», и вместе с ней исчез таинственный публицист Исраэль Крайдман. Я сожалела об этом, но не осталась без работы: мне предложил работу другой еженедельник, под названием «Алеф». Там я не должна была переводить, только писать статьи. «Алеф» издавался организацией хасидов ХАБАДа, его направление было умеренно-традиционным. Я пользовалась полной свободой выражения в своих статьях.

Мне вновь понадобился псевдоним, и я сконструировала его из имен моих отца и сына. Папу звали Бер, или Берл (на идише), по-немецки Бернгард. Сына зовут Михаил. В итоге родился новый публицист по имени Михаил Бернгард.

На месте моей постоянной работы, в издательстве, выпускавшем среди прочих и газету «Наша страна», возникла сложная ситуация. Революция в печатном деле к тому времени уже завершилась, все издательства и типографии избавились от устаревших линотипов и печатных станков и перешли на компьютерный набор и фотографическое печатание. Наша компания осталась «последним могиканином». Рабочие типографии категорически отвергли модернизацию, делавшую их профессии ненужными или изменявшую коренным образом их суть.

Дирекция вела с ними бесконечные переговоры, предлагала ветеранам крупные компенсации, но все было напрасно. Возле дома компании уже стояли ящики с новым оборудованием, но газеты печатались старым способом.

Ясно было, что такое положение не может продолжаться долго. Само существование компании оказалось под вопросом.

Как бы мы ни относились к Шабтаю Гимельфарбу, который был очень жестким руководителем, в одном не было сомнения: в этой компании, основанной им много лет назад, была вся его жизнь. Он предпринял отчаянную попытку сочетать старое с новым: перевел информационные полосы газет на компьютерный набор, а внутренние страницы и приложения оставил в плену старой технологии. Он ликвидировал несколько малотиражных еженедельников, а освободившиеся комнаты превратил в редакции новостей, оборудованные компьютерами. Журналисты новых редакций были не его работниками по найму, а подрядчиками по контракту.

Была в нашей редакции новая репатриантка, не владевшая ивритом в достаточной мере и занимавшаяся в основном письмами читателей. В рамках реорганизации Гимельфарб решил ее уволить, чтобы сократить расходы. Я как председатель комитета журналистов категорически возражала против ее увольнения. Я знала, что ее семья взяла крупную ипотечную ссуду на покупку квартиры. Без ее зарплаты они не справились бы с платежами по ее погашению.

После споров, продолжавшихся несколько недель, меня вызвали в дирекцию. В кабинете Гимельфарба сидел и его заместитель Бени Розен.

– Ты не передумала? – спросили они. – Это твое последнее слово?

– Да, это так, – ответила я.

– Ты сама понимаешь, что мы должны уменьшить штаты редакции хотя бы на одну единицу. Работы стало меньше, и нужно платить подрядчикам, которые делают страницы новостей. Ты не оставила нам другого выхода: мы увольняем тебя. По закону ты должна поработать еще две недели, а затем произведем с тобой расчет.

Я была на год старше официального пенсионного возраста – мне исполнился 61 год. Для увольнения работника пенсионного возраста дирекция не нуждается в согласии комитета. Союз журналистов тоже не защищает права пенсионеров, желающих продолжать работать. Единственное, что может помочь пенсионеру остаться на работе – это добрая воля начальства. До сих пор добрая воля поддерживала меня – теперь этому пришел конец.

Начальники пытались смягчить нанесенный удар – все-таки я проработала в компании двадцать лет. Сказали, что сожалеют, но я не оставила им выбора.

Я не нуждалась в словах сочувствия. У меня было готовое решение для создавшейся ситуации. Молодые ребята из компьютеризованной редакции новостей, новые репатрианты из Баку, отчаянно нуждались в работниках, владеющих ивритом. Они уговаривали меня перейти к ним. Я отказывалась, пока у меня был статус постоянного работника в компании и накапливался стаж. После увольнения мне нечего было терять, и я сказала им «да». На следующий день после окончания прежней работы я уже была в новой редакции и в первый раз в жизни сидела перед компьютером.

Компьютер, это гениальное изобретение, внушал мне уважение и даже страх. Решение Гимельфарба уволить меня принесло мне пользу, которую трудно переоценить. Так было, когда он решил уволить машинисток и вынудил нас научиться печатать; так было и теперь: благодаря увольнению из редакции с ее устаревшими методами я научилась работать на компьютере. Это было поистине революционное изменение. Компьютер открыл передо мной новые возможности и новые увлечения, он стал моим верным другом, наполнил жизнь новыми интересами. Без него я не написала бы эти строки.

Организационные новшества Гимельфарба не спасли компанию, лишь удлинили время ее агонии. Появились покупатели, которые приобрели права на все издававшиеся ею газеты. Часть работников перешла к новым хозяевам, часть была уволена. Я перешла в другое здание вместе с моими новыми боссами, которых называла «бакинскими комиссарами», по следам старого советского фильма.