Annotation

С детства нам твердят, что выходить замуж надо за своих. Мы, привыкшие к авторитаризму отцов, беспрекословно слушаемся и подчиняемся, соглашаясь в большинстве случаев на договорные браки. Кому-то везёт обрести в них если не любовь, то уважение и привязанность, а кто-то вынужден страдать и смиряться, существуя только ради детей.

А знаете, что происходит, стоит нарушить систему согласия и подчинения?

Не свой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Эпилог

Не свой

Глава 1

Ануш

Устало опустилась на продавленное кресло, обнимая кружку с горячим кофе. Ну и ночка выдалась сегодня, а до конца смены оставалось ещё три часа. И, судя по стонам из блоков, эти часы будут не менее забитые.

Из-за двери раздался осторожный стук, больше похожий на виноватый скребок, и я машинально присосалась к горькому напитку, как будто его мог кто-нибудь отнять. Поразительно, как после двух суток, проведённых на ногах, стирается потребность в привычном, а силы остаются лишь на необходимый минимум. Вот как сейчас — спинка кресла, поддерживающая затёкшие мышцы, и чашка бодрящего кофе, подающая лживые сигналы мозгу, что не время спать.

— Ануш Вардановна, там та нестабильная анорексичка рожает, — просунулась в щель Нина, выискивая меня в полумраке ординаторской. — Неонатолога вызвали. Девочки кресло готовят.

— Сколько у меня есть времени? — покрутила головой, разминая шею.

— Пять минут, — шепнула Нина, кинув взгляд на часы. — Я пока её обработаю.

— Хорошо, — кивнула, салютуя акушерке кружкой. — Допью и приду.

На мгновение позволила себе прикрыть глаза и прокатить по языку обжигающую жидкость. Ещё полтора месяц назад я предпочитала потягивать щедро сдобренный сиропом капучино развалившись на диванчике в светлой, наполненной рассветными лучами кухни, где каждая полочка, каждый крючочек были подобраны мной с любовью.

Тут же приятное видение пошло рябью, а вместо него всплыла совсем безрадостная реальность. Однокомнатная квартирка на первом этаже в покосившейся хрущёвке. Старый двор, поросший тополями, из-за чего сквозь пыльные окна никогда не проникало солнце. Тут же затхлая вонь подвала, разводы плесени под потолком, выползающие по ночам тараканы и систематические засоры в сливах.

К сожалению, моей предыдущей зарплаты хватило лишь на съём этого безобразия, и наработкой дополнительных смен я пыталась улучшить свои жилищные условия. А ещё, если честно, мне требовалось научиться дотягивать от зарплаты до зарплаты и не спускать остатки от съёма в первую же неделю. Не привыкла пересчитывать каждую копейку и ограничивать себя в тратах.

Я росла маленькой принцессой в очень состоятельной семье. И замуж вышла за такого же отпрыска с золотой картой в зубах. Наш брак был обговорён родителями практически на стадии пелёнок и ползунков ради скрепления финансовой империи отцов.

Моя учёба и работа в обычном роддоме стали небольшим протестом на ограничения, что лежали на женщинах в нашей семье. Туда не ходи, это не делай, то не читай, там не смотри. И так всю жизнь. С ней не дружи, с ним не разговаривай, на экскурсию не ходи, в восемь вечера должна быть дома. Последнее относилось к выпускному по окончанию школы.

После институт, свадьба, ремонт в подаренной свёкром квартире, долгожданная беременность, результаты анализов, а потом вся жизнь понеслась под откос.

— Что у вас здесь? — влетела в родовую, натягивая перчатки и сходу оценивая ситуацию.

На кресле корчилась тощая девица, проклиная и матеря какого-то Савку. Судя по злости в голосе, тот являлся непутёвым отцом ребёнка или быком-осеменителем, как неоднократно прилетало в его адрес. Самое удручающее, что роженица абсолютно не слушала команд Нины, усложняя и себе, и нам работу. А страдать без помощи мамки будет малыш.

— Показалась головка, — отчиталась Нина, стряхивая мотком головы каплю пота с носа. — Придётся всё делать самим.

И мы делали — я давила, Нина тянула, Люба обеспокоенно пялилась через плечо, готовясь перехватить ребёнка, а анорексичная дама визжала, отталкивала меня и пыталась лягнуть акушерку. Безопаснее привязывать такие экземпляры. Только законом запрещено.

— У нас девочка, — подняла синюшную малышку Нина и сразу передала Любе, укоризненно поглядывая на верещащую роженицу.

Я же сползла с рёбер девицы и всё внимание перенесла на Любовь, растирающую, очищающую и оценивающую жизнеспособность новорождённой. Любины движения стали интенсивнее, послышались шлепки и замерший родблок огласил тоненький писк.

— Заткните её! — следом взвизгнула недомать, зажмуриваясь и отворачивая к окну голову. — И не надо приносить на кормление! Я хочу написать отказную!

— У неё шок, — со странной интонацией, то ли спрашивая, то ли подсказывая, оторвалась от промежности Нина. — Сейчас отдохнёт, поспит, а там…

— У меня нет никакого шока! — прорычала тощая кукушка, зло оскаливаясь. — Мне не нужен этот ублюдок! Можете отдать её в детский дом или подарить блядующему папаше! Вот он обрадуется.

По стенам прокатился невменяемый хохот, вводя весь присутствующий персонал в ступор. Конечно, от детей изредка отказывались, но не в таком виде. Чаще писали записку, оставляли на своей кровати и тихо сбегали, пряча глаза. Кто посмелей, оформляли отказную через главврача, перед этим проведя беседу с психологом. Были и одумавшиеся, забирающие отказ или возвращающиеся после выписки за ребёнком.

— Зашивайте и переводите в одиночную палату, — махнула практикантке, осваивающей штопку. Не могла заставить себя дотронуться до этой твари, пропитавшей ненавистью воздух. — Любовь Романовна, девочку заберёшь к себе или положим в наш бокс?

— Заберу, — споро укутала в пелёнку малышку Люба и передала медсестре. От меня не укрылась жалость во взгляде подруги, направленная в мою сторону. — Слабенькая она. Подержу в кувёзе.

— Тогда заканчивайте, а я выйду на балкон, — кивнула и покинула стеклянный «аквариум», на ходу сдирая перчатки.

Холодный воздух ледяными иголками впился в тело, проникая под тонкую форму и лишая равновесия. Вцепилась в шершавый край перегородки, сгибаясь над сереющей пропастью и сглатывая усилившееся слюнотечение — предвестник психогенной рвоты.

Смешно, ещё полтора месяца назад я лишь краем уха слышала это определение, сопровождающее нервоз. Ещё смешнее было то, что к себе я не могла отнести это расстройство даже в страшном сне. Ну где я — золотая девочка без материальных, а где психологические сбои?

— Ты как? — на плечи легло одеяло, захваченное Любашей, а в окоченевшие пальцы втиснулась тонкая сигарета, подмигивающая тлеющим концом, вспыхивающим красной точкой от порыва ветра.

— Не могу понять, почему такая несправедливость, — жадно втянула горький дым, закашливаясь с непривычки. — Вот скажи мне, Люба, зачем ей Господь дал ребёнка? И чем провинилась я?

На этой болезненной ноте устремила взгляд в пустоту, проваливаясь в тот день, когда на острые, уродливые осколки развалилась моя «чудесная» жизнь.

Глава 2