Мозг плавится, шепот разума и инстинкт самосохранения срабатывают на краю пропасти, предлагая запасной парашют: перед глазами снова церковь, мой муж с младенцем на руках. Срабатывает.

Мое тело деревенеет, муж моментально реагирует.

— Ветка…

— Не надо, Макс, отпусти.

Я не бьюсь в истерике, не колочу его по груди, мои руки висят плетьми, ноги подгибаются от слабости и желания.

Люблю и ненавижу, хочу и отстраняюсь.

Боже, такими темпами с сойду с ума быстрее, чем за две недели!

Он не отпускает. Прижимает к себе и легко поглаживает по спине, что-то шепчет на ухо. Я отдаляюсь постепенно, убеждаюсь, что он не будет хватать меня за руку и делаю шаг назад. Его прикосновения оставляют ожоги на моей коже даже сквозь ткань костюма.

— Не надо, Макс, — я хватаю телефон и почти бегом взлетаю по лестнице, выбираю гостевую комнату и щелкаю замком на двери.

— Ветка, открой! — ручка-рычаг дергается, глухой удар заставляет меня стонать от бессилия. Дверь ходит ходуном, она того и гляди сдастся под напором разъяренного Макса. Знаю, что чем быстрее убегаешь, тем быстрее тебя догоняют, но я не смогла удержаться, и вот результат.

Сдаюсь. Ключ поворачивается в замке, дверь медленно открывается. Веллер стоит, положив руку на дверной косяк. Пульсирующая венка на шее и потемневшие глаза выдают напряжение мужа.

— Возвращайся в спальню, Ветка, не дури. Хватит! — он переводит дыхание и добавляет в голос обманчивую мягкость. — Обещаю, я тебя не трону. Не надо делать из меня монстра.

— Я буду спать здесь, в гостевой. Так будет лучше для всех. Оставь меня в покое, я устала…

Не закрываю дверь на ключ, не провоцирую мужа. Иду в нашу спальню, под пристальным тяжелым взглядом Макса достаю из шкафа самую закрытую пижаму в виде брюк и кофты. Никаких шортиков и топиков, коротеньких сорочек с кружевной отделкой. Никакого намека на флирт и секс!

Желудок напоминает о себе громким урчанием, и только сейчас я понимаю, что за весь день успела только позавтракать.

— Вот черт!

Не хочется снова спускаться вниз, но резь в животе дает понять, что организм не шутит, ему и так прилично досталось сегодня. Возвращаюсь в гостевую, бросаю пижаму на кровать и спускаюсь на первый этаж, чтобы перекусить.

Этим вечером особняк кажется особенно темным и холодным. Душа проецирует свое состояние на наш дом. Звуки шагов не слышны: я скинула тапки в комнате и спускаюсь по лестнице босиком, скользя ладонью по лакированным деревянным перилам.

Щелкаю кнопкой чайника, открываю холодильник. Не хочу, но надо. Два ломтика хлеба отправляются в тостер, нарезаю тонкими кольцами буженину и сыр, добавляю кружочки помидора. Макс, как опасный зверь, все чувствует и слышит, реагирует. Он уже тут.

— Ветка, хватит кусочничать, ужинай нормально. В холодильнике еды на неделю, выбирай, — он привалился плечом к стене. Близко не подходит, но и из поля зрения не выпускает.

— Мне этого достаточно.

Я гипнотизирую взглядом чайник и, дождавшись щелчка, завариваю черный чай с бергамотом. Сажусь за стол спиной к стене, бездумно прикрывая тыл, Веллер с тяжелым вздохом устраивается напротив.

— Веточка…

Черт, это цепляет! Так меня называет только он и родители. Я не боялась, когда муж рычал и бил кулаком по столу, знала, что он никогда не поднимет руку. Куда опаснее этот тихий голос, задумчивый взгляд серо-синих глаз и ладони, спокойно лежащие на столе.

— Не надо, Макс, пожалуйста. Давай поговорим спокойно и в последний раз. Ты ведь понимаешь, что уже ничего не исправить, правда? У тебя есть сын, Снежана. Я — лишняя, Макс.

Пока Веллер молчит, я с фантастической скоростью расправляюсь с бутербродами, обжигаю рот горячим чаем. Быстрее бы уйти!

— Ты — не лишняя, Ветка, ты — единственная. Я накосячил, натворил хуйни, но я разберусь с этим. Я все исправлю, верь мне. Мы будем жить как прежде.

Я трудом сдерживаю вздох сожаления и удивляюсь: неужели он сам верит в то, что говорит?

— Как ты все исправишь? Заставишь ее родить ребенка обратно?

— Я отправлю Снежану в Питер или в Сочи, куплю ей квартиру, дам денег…

— Твоя мама не позволит, Макс, не надо обманываться. Я видела, как она смотрела на внука в церкви. Он для нее — все, а я — досадное недоразумение, камешек в ботинке.

Мы ходим по кругу. Я ухожу, он догоняет. Сумасшедшая карусель сводит с ума, злит. Моя пустая чашка улетает на пол. Тонкий фарфор жалобно звенит, стонет, разлетаясь на сотни острых осколков. Макс смотрит на меня так, словно я сумасшедшая, вопросительно подняв брови.

— И что ты хотела этим сказать? Что это за демарш? Ветка, истерики — это не твое, ты никогда не умела кричать.

Как ни грустно звучит, но Макс прав: я не скандалю, не повышаю голос только для того, чтобы меня услышали.

— Склей эту чашку, тогда я поверю, что ты сможешь хоть что-то изменить…

Веллер смотрит на пол кухни, хмурится. Сильные пальцы сплетаются в замок, красивые губы поджимаются.

— Ну вот, видишь… Ты не можешь склеить сотни осколков фарфора, а собираешься починить нашу семью. Макс, признайся, что это бесполезно и… — я встала со стула и аккуратно обхожу место гибели чашки, — … спокойной ночи.

От молча отпускает, я ухожу и падаю на постель в гостевой комнате.

Ночь не приносит покоя, только тяжелое кратковременное забвение и полет во тьме. Вымотанная до предела, я лечу куда-то, пытаюсь ухватиться за что-то эфемерное, но пальцы проходят сквозь воздух. Открываю глаза в пять утра.

— Рано-о-о… — срывается с губ тихий стон, и я снова проваливаюсь в пустоту.

Мое тело горит. По коже рассыпается вихрь огненных мурашек, внизу живота раскручивается спираль желания. На животе — ладонь Макса. Она поглаживает, щекочет, мнет, вырисовывает узоры. Поднимается к груди, а потом ныряет под резинку штанов и распаляет между ног адское пламя.

Хорошо… Господи, как же хорошо! Я прижимаюсь спиной к его груди, выгибаюсь и открываюсь, позволяя создавать новые источники жара на своем теле. Ка-а-а-й-ф!

Мозг просыпается медленно: тело гонит контроль, требуя продолжения, но сквозь пелену похоти прорываются вспышки реальности.

— Вот так, хорошая моя, — шепчет Веллер мне на ухо, опаляя чувствительную мочку теплым дыханием. — Откройся мне, доверься.

И я почти… Я ведусь на его слова и свое тело, уступаю, но внезапно разум перехватывает поводья и ломает кайф.

— А она также стонала от твоих прикосновений? — мой голос хриплый после сна, слова звучат смазано. Веллер замирает. — Снежана тоже выгибалась тебе навстречу, текла и просила продолжения?

— Ветка, не надо… — Макс опрокидывает меня на спину и нависает сверху. Сонный, темные волосы взъерошены, серо-синие глаза сканируют мое лицо, а губы тянутся за поцелуем, но я уворачиваюсь. — Не делай так! Не вспоминай ее…

— Не могу, в том — то все и дело. Всякий раз, когда ты рядом, я представляю ее в твоих объятиях…

Все, я вернулась. Откат в сладострастное прошлое завершен, иллюзии разбиты как та чашка.

— Да блядь! — Веллер рывком встает, но не уходит. Смотрит на меня, не пытаясь скрыть каменную эрекцию. — Зачем?! Зачем ты все портишь, Ветка?!

— Затем, чтобы ты понял, что все кончено! Ты можешь закрыть мне рот кляпом и трахать, но я уже никогда не смогу видеть в тебе того Макса, в которого влюбилась! Никогда! Ты теперь навсегда будешь тем, кто лег на другую, пока я…

Не хочу больше говорить. Пилить опилки — дело неблагодарное. Я поправляю пижамные брюки, одергиваю полы рубашки и смотрю на телефон. Почти семь, пора вставать. Макс уходит из моей комнаты, громко хлопая дверью. Эхо еще летает по дому, когда я скрываюсь в ванной комнате.

Начинается новый день. Нужно заняться делом, а я понимаю, что не хочу. Перегорела. Теперь я ненавижу розы, особенно белые, но цветочный бутик кормит не только меня, а еще четверых помощниц, потому я собираю волю в кулак.

— Тебя отвезет Демид, — пока мы завтракаем, Макс знакомит меня с новыми вводными. — Он будет твоим водителем и охраной.