Метет киргиз Москву чумную… Метет киргиз Москву чумную Поганой ссохшейся метлой, И в летний день и в зиму злую. Всегда в работе с головой. Трудолюбив и неустанен, Степи Тургайской удалец, В его далеком Киргизстане Большой финансовый пиздец. Здесь тоже, в общем-то, несладко, И не в чести тяжелый труд, (Туркмены нам прополют грядки, Киргизы мусор подметут. Мультяне спешно дом построят, Армяне подобьют каблук), Нам все ништяк, нас все устроит, Своих, должно быть, нету рук. А руки есть, но не при деле, Все больше заняты вином, Ребят, мы скоро в самом деле, Сольемся с собственным говном! Стоят заводы, стонут пашни, Повсюду грязь и воровство, А мы друг другу сносим башни По-пьяне. Что за баловство?! Кропать стихи – души капризы! (морковь с любовью рифмовать). Пойду к знакомому киргизу, Эх, благо есть что подметать. И за собой, и за тобою, Свинячить все мы мастера, Друзья, навалимся гурьбою, Начнем, как водится, с утра! Найду метлу себе покрепче, С родимой с детства я на ты, Глядишь, на сердце станет легче От наведенной чистоты. Глаша
Замесила тётя Глаша Тесто сдобное не зря, В чугунке доходит каша Да уха из пескаря. Потому как будут гости, Не просты и не чисты — На тульях крест-накрест кости, И на кителях кресты. «Верный, храбрый и послушный» Наказал принять чертей! Чтобы харч на стол был вкусный Да приличная постель!» Мол, придут, пожрут и лягут, С зорькой утренней уйдут… Вот и трудится бедняга, Поспевая там и тут. Кто-то стукнул по окошку! (так соседи не стучат), Может Дуська дура-кошка Кличет маленьких котят?! Нет, не то, и тётя Глаша глянь в окно: «О Боже ж мой!» — Во весь рост солдаты наши Тихо просят на постой. Все худющие, как тени, Братья, деды, сыновья… Пять недель из окружения Шли без хлеба и питья! За калиткой сорок первый, Окаянный сучий год, Треплют нервы немцы-стервы, У Московских у ворот! И вздохнула тётя Глаша: «В печке каша, калачи…» Навалитесь братцы наши На Глафирины харчи! Только пища с голодухи Оказалася не впрок. Смотрит Глаша, терпит муки Отощавший мужичок. Так и сяк его корёжит, Наизнанку в клочья рвёт… Кто ж ему теперь поможет?! Чуют мужики: «Помрёт!» Так и вышло, кони двинул… (Смерть любая не легка: И от пули, и от мины, И от хлебного куска!) Схоронили за погостом, Помолчали и ушли, А у Глаши снова гости, Есть ли время слезы лить?! Лился шнапс в стакан гранёный, Лился вражий через край, Доедал фашист холёный Подостывший каравай. И смотрела тётя Глаша Сквозь сердечную тоску На не съеденную кашу, На треклятую уху… Ну а там, под сеном мокрым, Наспех в яме был зарыт Наш солдат. Будь трижды проклят Дней военных скорбный быт. Графоманам Не загружай меня без нужды, И так покоя нет в душе, Твой слог коряв и мысль натужна, Слова в неверном падеже. С твоих экспромтов свечи тухнут, В озерах дохнут караси, Читай свои стихи на кухне, Сор из избы не выноси. Моим советам следуй строго, Они, милейший, от души, Не гневай праведного Бога И ради Бога, не пиши! Патологическая (читается бодрым голосом) Поёт полночную молитву Сентябрьский ветер. Кончен день. Могильные ласкает плиты, Крадущаяся чья-то тень. Не сторож то бредет унылый, Средь свежевырытых могил, А пробирается к любимой, Объятый страстью некрофил. Как пес смердящий блеклой масти, В поту холодном лоб и пах, Слова не выказанной страсти Вскипают пеной на губах. Свой путь прокладывая грешный, Тревожа скорбных мест уют, Он чувствует, как безутешны Глаза кладбищенских анют. Залез, смиряя сердца крики. Покойно в склепе и свежо… Из уст прорвался шепот дикий: «Я здесь, Мария, я пришел… Прими скорей в свои объятья, Дай ощутить блаженства миг!..» От кольчецев очистив платье, Он в лоно девичье проник. Наступит день, безлик и пресен, Лишь не могу одно понять, С чего так нынче бодр и весел Директор морга номер пять? |
