— Меня не держали, — уточняет он. — Но я тоже отказывался позволить им победить.

Снова переведя взгляд на еду, я беру тарелку и позволяю себе насладиться ароматом всего на мгновение, прежде чем швыряю все это через всю комнату. Еда разлетается в разные стороны, а тарелка разбивается о комод. И вот так, весь ужин испорчен.

— Вот так я не позволяю им победить.

К моему удивлению, он опускает голову и издает сдавленный смешок. Дверь открывается, и входит Кармин, выглядя встревоженным открывшейся сценой. Он морщит нос при виде беспорядка, покрывшего теперь половину спальни, и закатывает глаза.

— Ро, да ладно тебе, — говорит он. — Если она хочет сдохнуть с голоду, пусть дохнет.

Имя привлекает мое внимание, кажется, я уже слышала его раньше, но не могу вспомнить, где и когда. Ро встает и дважды хлопает по кровати. С усмешкой он следует за Кармином из комнаты, оставляя меня с беспорядком, который к утру обязательно провоняет.

Когда я была маленькой и не могла уснуть ночью, мама говорила мне лежать с закрытыми глазами и представлять, что я в другом месте. Помню, я думала о таких местах, как Диснейленд или пляж — или моем любимом варианте, доме дедушки. И вот сейчас, лежа здесь, в этом личном аду, я представляю, что я где угодно, только не здесь.

Играю в Барби с Кайли, лишь бы увидеть ее улыбку.

Ночую у Нессы, пока она рассказывает о своей влюбленности в каждого встречного парня.

Иду ужинать с папой на наш ежемесячный «папин день», который, кажется, не прекратится, сколько бы мне ни было лет.

Интересно, как они там справляются. Я почти вижу своего отца, совершенно измотанного стрессом, пока он подает заявление о моем исчезновении. И бедную Нессу. Она, наверное, корит себя за то, что не пошла со мной в клуб той ночью.

Слезы текут из-под сомкнутых век при мысли о моей семье. Не то чтобы я когда-то их не ценила, но мне кажется, я обнимала их недостаточно крепко. Я бы все отдала, только бы снова обвить их руками. Снова почувствовать то утешение, которое они дарят.

Кожа покрывается мурашками от навязчивых мыслей о заточении здесь. Я никогда не страдала клаустрофобией, но и не была заперта в комнате без надежды на освобождение до сегодняшнего дня. Дыхание становится тяжелым, я не могу усидеть на месте.

Мне нужно убираться к черту отсюда.

Завопив во всю глотку, я вскакиваю с кровати и начинаю колотить.

По стенам.

По двери.

По окну.

По чему угодно, лишь бы привлечь внимание людей, которые, я знаю, стоят прямо за той дверью.

— Я не могу дышать! — кричу я. — Я не могу дышать! Кто-нибудь, помогите!

У меня начинает кружиться голова, когда дверь открывается. Все мое тело леденеет, и я замираю на месте, когда в комнату входит знакомое лицо. Если бы в моем желудке что-то было, все оказалось бы на полу, потому что к горлу подступает тошнота.

— Ты, — шиплю я.

Энцо вздыхает и опускает плечи.

— Саксон.

Он делает шаг ко мне, но я выставляю руки вперед.

— Нет! Ты предатель. Я, блядь, тебе доверяла!

— Знаю. Прости.

— Прости? — усмехаюсь я. — Ты вызвал мне машину и позволил выйти из того клуба, зная, что случится! Зная, что меня похитят! И все, что ты можешь сказать — это «прости»?

Он отводит взгляд, глядя в пол, почти так, будто ему стыдно за себя. Я смотрю на дверь и замечаю, что она все еще приоткрыта. Если мне удастся его одолеть, я, возможно, смогу выбраться отсюда.

Я выдыхаю и делаю вид, что успокаиваюсь. Опустив голову, подхожу к тумбочке и начинаю рыдать.

— Мне просто нужно выбраться отсюда, — говорю я ему. — Мне всего двадцать один. Я не хочу умирать.

— Не надо, — умоляет он. — Не плачь. Ты слишком красивая, чтобы плакать.

Я слышу, как он подходит сзади, и в ту секунду, когда чувствую легкое прикосновение к пояснице, понимаю: сейчас или никогда. Я хватаю лампу и с размаху заношу ее. Мой план — разбить ее о его голову. Это хотя бы на мгновение оглушит его, чтобы я могла убежать, но все происходит как в замедленной съемке. Я так ослабла от голода, что у него более чем достаточно времени, чтобы поймать лампу до того, как она коснется его.

Черт.

Тьма, которой я раньше не видела, заполняет его голубые глаза. Его рука сжимается на лампе, и он швыряет ее в угол; осколки разлетаются, когда она разбивается о стену. Он делает шаг ближе, оказываясь прямо передо мной, и хватает меня за волосы, запрокидывая голову назад.

— Попробуешь еще раз, и клянусь, это будет последним, что ты сделаешь, — угрожает он.

О, как бы мне хотелось, чтобы это было правдой.

— Пошел ты. Лучше убей меня.

Я сжимаю кулак и со всей оставшейся силой бью прямо в скулу. Он мгновенно отпускает меня и толкает на кровать, разминая челюсть. Я перекатываюсь на другой бок и бегу к двери, но Энцо быстрее. Он с грохотом захлопывает ее и нависает надо мной; все его тело дрожит, пока он пытается сдержаться, чтобы не ответить мне тем же.

— Сядь обратно, Саксон, — приказывает он.

— Пошел ты.

Он мрачно усмехается и качает головой.

— Неужели ты не понимаешь? Дело не в тебе. Ты себя убьешь, если продолжишь в том же духе.

Я хмурю брови.

— В смысле, «дело не во мне»?

— Нам нужен твой отец, — признается он. — У него есть кое-что, что нам нужно, а ты — рычаг давления, чтобы это получить. Так что если ты просто успокоишься, черт возьми, и будешь делать, что тебе говорят, возможно, ты выберешься отсюда живой.

Все, что только что вырвалось из его уст, полный разрыв шаблона. В этом заявлении столько всего, за что можно зацепиться, но есть одно слово, которое выделяется и заставляет мой желудок сжаться.

— В-возможно? — хриплю я.

Энцо сжимает переносицу и стонет.

— Ты выберешься, — поправляет он, но уже поздно.

— Ты сказал «возможно». Я, возможно, выберусь отсюда живой.

Я делаю шаг назад, уклоняясь от его прикосновения, когда он тянется ко мне. Все проносится в голове со скоростью миля в минуту. Комната кружится, когда мои ноги ударяются о край кровати, и я чуть не падаю.