Ради чего я все это терплю, если все равно умру?

Зачем проходить через все эти пытки и страдания, чтобы в конце проиграть?

Какой в этом смысл?

Дернув себя за волосы, я сжимаю челюсти, и кровь закипает. Говорят, когда сталкиваешься с опасностью, включается реакция «бей или беги», и так как бегство мне недоступно...

Я хватаю маленький столик у кровати и со всей силы швыряю его в Энцо. Его глаза расширяются, когда он уворачивается, и я вижу, как он врезается в зеркало. Комнату наполняет грохот, осколки стекла усыпают пол. Энцо видит, как я замечаю один из них, и прежде чем он успевает подойти, я хватаю осколок и приставляю к шее. Его тело замирает мгновенно.

— Выпусти меня отсюда, или, клянусь Богом, я убью себя, — угрожаю я.

Он поднимает руки — то ли в знак капитуляции, то ли защиты, я не уверена.

— Ты не хочешь этого делать.

— Еще как хочу, — парирую я. — Я все равно здесь умру. Так пусть это будет на моих условиях.

— Саксон, — умоляет он, но прежде чем он успевает сказать еще слово, дверь снова открывается, и входит Кейдж.

Я не видела его с той ночи, когда меня сюда привезли, но мое тело все равно реагирует на его присутствие. Он умеет одновременно успокаивать и возбуждать меня. Весь его облик излучает насилие и опасность, и все же уверенность, которую он сохраняет, завораживает. Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание при одном только его виде.

— Вон, — приказывает он.

Энцо не отрывает от меня встревоженного взгляда, пятясь из комнаты, оставляя нас с Кейджем наедине. Он смотрит на осколок стекла в моей руке и сверлит его взглядом, будто угроза, которую он представляет для меня, касается его лично.

Он делает шаг ближе, но я прижимаю осколок к коже.

— Не подходи, или я сейчас же вскрою себе вены, — твердо говорю я.

Кейдж переводит взгляд на мои глаза, но остается на месте.

— Положи это, Форбс.

— Выпусти меня отсюда.

Он качает головой.

— Не могу.

Не колеблясь ни секунды, я прижимаю осколок к предплечью и быстро провожу им вниз; адреналин, бурлящий в венах, заглушает боль. Это предупредительный выстрел, но его внимание переключается на кровь, стекающую по моей руке.

— Попробуй еще раз, — приказываю я.

Его челюсть напрягается, но он не отвечает. Я подношу стекло ближе к центру. Ближе к тому месту, один глубокий порез в котором заставит меня истечь кровью за считанные минуты. Я наношу еще один порез на кожу, не сводя глаз с Кейджа.

Какое-то умиротворение охватывает меня, когда я смиряюсь с тем, что смерть — мой единственный выход отсюда. Что единственный способ закончить эти муки — покончить с собой. Теперь ясно, что в их планах никогда не было оставить меня в живых, но мертвой я им не нужна.

Я буду с дедушкой.

Я закрываю глаза и запрокидываю голову, поднося осколок к нужному месту, но в тот момент, когда я собираюсь полоснуть, меня толкают назад. Прижатая к стене, я чувствую, как колено Кейджа вклинивается высоко между моих бедер, одна его рука сжимает мою, а другая упирается в стену рядом с моей головой. В горле вибрирует сдавленный стон, и мне приходится сдерживать желание потереться об него.

В его взгляде горит огонь, которого я никогда раньше не видела. Это одновременно пугающе и прекрасно. Мое сердце колотится о ребра, пока я вдыхаю аромат его одеколона — сильный запах табака с ванильными нотками. Он не отрывает от меня взгляда, поднимает мою руку со стеклом и приставляет его к своей шее.

— Я всю жизнь прожил среди крови, принцесса, — говорит он, проводя осколком по своей коже и разрезая правую сторону шеи. — Ты меня не пугаешь.

Я смотрю, как его кровь течет из пореза и исчезает под пиджаком, но не раньше, чем успевает окрасить белый воротничок рубашки. Сглотнув, я перевожу взгляд на его глаза и вижу, что его зрачки расширены. Пока я нахожусь в трансе, в который меня погрузил Кейдж Мальваджио, он снова двигается, на этот раз вонзая иглу мне в руку. Когда он нажимает на поршень, я мгновенно слабею. Все становится расплывчатым, и мне трудно держать глаза открытыми. Та малая толика сил, что у меня была, исчезла. Стекло выпадает из моей руки, и я начинаю падать вперед. Кейдж подхватывает меня на руки и шепчет что-то, чего я не могу разобрать, пока все вокруг не гаснет и я не проваливаюсь во тьму.

Я была почти свободна.

Я не сентиментальный человек. Никогда им не был. За последние двадцать четыре года я не испытывал ни унции сожаления ни об одном своем поступке. Обо всех убитых мною мужчинах. Обо всех пытках, которым я их подвергал. Каждый раз — без чувства вины. Я однажды ходил к терапевту, думал, может, я социопат. Она была очень умной молодой женщиной, с более чем достаточной квалификацией, чтобы поставить мне диагноз, и хотя я уверен, она считала меня конченым психом, она сказала, что способность чувствовать утрату отца исключает это.

И все же я известен как эмоциональная черная дыра. Так объясните мне, почему я мечусь взад-вперед перед спальней Саксон, впиваясь ногтями в ладони, пока жду, когда доктор закончит с ней?

Вид крови — для меня дело привычное. Я буквально вырос среди смерти и разрушений. Я стоял в душе и смотрел, как вода смывает с моего тела последствия убийства моего отца. Но вид ее крови? Этого я не хочу видеть больше никогда. Не так.

Я поднимаю голову и расправляю плечи, когда выходит доктор Ферро. Он пожилой мужчина, под шестьдесят, которого мы много лет держим на контракте. Один из лучших в стране, и он серьезно относится к конфиденциальности.

— Порезы не были смертельными, но были глубокими, — сообщает он мне. — Я наложил швы, ввел жидкости, а также поставил зонд для кормления, как вы просили.

— Спасибо, Антонио.

Он коротко кивает.

— Она в очень плохом состоянии, мистер Мальваджио. Я согласен с вами, что седация на данный момент необходима, но, пожалуйста, помните, что это не может длиться долго. Мышечная атрофия станет проблемой, если вы будете держать ее в постели слишком долго.

— Я понимаю, — отвечаю я.

Последнее, что я планирую — обсуждать с ним что-либо, кроме медицинского состояния Саксон, и, думаю, он понимает это, заканчивая разговор на этом.

— Пусть кто-нибудь введет ей еще жидкости через несколько часов, а завтра я вернусь, чтобы осмотреть ее и ввести еще лекарств.

— Так и сделаем. Спокойной ночи, док.