Я перехватил отчаянно вырывавшегося убийцу, и словно щенка подтащил поближе к себе.

— Кто таков⁈ — рыкнул ему прямо в лицо, и пускай в руке у него ещё был нож, он даже не подумал, что может ткнуть им меня в шею, уж точно кольчугой не защищённую. — Отвечай, собака, и Иван ты родни не помнящий⁈

— Да Стенька Обрезок это! — выкрикнул кто-то из толпы казаков, надо сказать присмиревших после покушения на меня.

— Из воровских он, — заявил отступивший на пару шагов заводила, как будто желая оправдаться передо мной, показать собственную невиновность. — Заруцкий его отличал за подлость, потому как Стенька тот за копейку серебряную младенца в колыбели удавить готов.

Интересно, откуда бы это знать заводиле, но я не стал задавать таких провокационных вопросов.

И тут на площадь выехали наконец конные самопальщики. Осталось их в Москве не слишком много, многие города хотели заполучить себе отряды детей боярских со съезжими пищалями, однако для того, чтобы рассечь толпу казаков, не слишком хорошо организованную, вполне хватило. А покуда казаки пытались понять, что происходит, заиграли хорошо знакомые мне рожки, к крыльцу Успенского собора с двух сторон почти бегом вышли две роты пикинеров. Они потеснили казаков, как будто нечаянно отделив заводил, оставшихся на крыльце, сами же встали тремя рядами, уперев пики в землю. Вот только на то, чтобы поставить их в положение «против пехоты» у ратников с долгими списами уйдут считанные мгновения.

Почти тут же словно из воздуха на крыльце образовались дворяне из свиты Пожарского и моей вместе со смолянами Шеина. Вроде и другие были, но их близко к нам не подпускали теперь.

— Этого в железо и на пытку, — велел я, передавая своим людям несостоявшегося убийцу моего Стеньку Обрезка, если его на самом деле так зовут. — А вы, казаки, скажите-ка, круг был у вас?

— Был круг, — кивнул заводила, — как не быть. Без круга ничего не решается.

— И отчего же пришли вы тогда, казаки, — спросил у него отец Авраамий, — а не выборных с круга отправили, как заведено?

— Да кричали на круге, — начал заводить сам себя предводитель казаков, — что воровство вы соборе творите, что иноземного королевича над нами всеми поставить желаете, а пуще всего, что казаков всех похолопить желаете, потому как неугодны мы вам, боярами!

— А и надо вас похолопить! — встрял Филарет. — Потому как бунтовщики вы все!

Сказал он это достаточно громко, чтобы услышали казаки на площади, и тут же среди них начались крики. Руки потянулись к самопальщикам, чтобы стащить их с сёдел, те пустили в ход плети, но так скоро и до сабель дойдёт. Филарет явно хотел, чтобы пролилась кровь, хотя ничего доказать не получится. Он ведь обиду от казаков претерпел великую и теперь ею всегда отговориться сможет.

— Выборных людей от вас, казаки, — ожегши Филарета, несмотря на то, что тот был куда выше его в церковной иерархии, взглядом, заявил отец Авраамий, — примут на соборе.

— Но только коли остальные из Кремля вон выйдут, — добавил князь Пожарский.

— А выборных вы прямо в соборе или на этом же крыльце порешите, — усмехнулся другой заводила, отделённый от остальных казаков.

— Или все казаки войдут в собор, — настаивал на своём первый, — или кровь сейчас же прольётся! Не желаем мы, казаки, чтоб воровство вы во храме божьем творили. Без нашего пригляду не будет верного выбора царя.

— А сами-то вы за кого, казаки? — спросил я, обращаясь как будто сразу ко всем, собравшимся на площади.

И тут они пошли кричать кто во что горазд. Одни были за казацкого царя, наверное, не знали, что тот уже в порубе, в железа закован, другие за сына его Ивана Дмитриевича, но куда больше было тех, кто за Михаила Романова, сына патриаршего, кричали.

— Ежели не его выберут, — прямо заявил тот заводила, что хотел меня саблей рубануть, — так быть новому бунту казацкому. Вот наше слово, и никаких выборных не надобно.

— Противу всей земли пойти готовы, казаки, — глянул ему прямо в глаза отец Авраамий, Филарет же предпочёл отмолчаться. — Коли не по-вашему, так пускай вся Русь святая горит синим пламенем. Так выходит, казаче?

— А что если и так, отче, — ответил ему заводила, не отводя взгляда, и во взгляде казака я видел смерть. — Лучше бунт, чем холопство.

— Услыхали мы вас, казаки, — кивнул ему отец Авраамий, — и уходим в собор. Отправите ли с нами выборных?

— Слово казачье сказано, — решительно ответил заводила, — нынче же выдайте Руси святой царя. И знаете вы теперь, кого примут казаки.

Заводила обернулся к остальным и крикнул:

— Сказано слово казачье! — повторил он слова, сказанные нам. — Уходим отседова, казаки! Пущай нам к вечерне царя выдают бояре! Иначе бунт!

И тут уж казаки с энтузиазмом подхватили последнее слово. Его выкрикивали всё громче, казалось буйные головы начнут бунтовать прямо здесь же, прямо сейчас.

Но как только заводил выпустили с крыльца Успенского собора, казаки подались следом за ними прочь с площади, да и из Кремля скорее всего. Ратники с долгими списами так и остались стоять, конные самопальщики же отъехали в сторону, разделившись на несколько сильных отрядов, пропуская мимо себя казацкую толпу.

* * *

Когда мы вернулись в собор и отец Авраамий пересказал, что случилось и чего хотят казаки, поднялся такой крик, что я едва уши не зажал, чтобы не оглохнуть. Князья, бояре, выборные от земств — все кричали одновременно, не слушая друг друга. Орали, как чайки на птичьем базаре. Снова трясли бородами, потрясали посохами, а высокие горлатые боярские шапки падали на пол собора и их, не замечая, топтали ногами.

Больше всего хотелось достать пистолет и пальнуть в воздух, чтобы угомонить всё это сборище. Вот только оружия у меня не было, и об этом оставалось только мечтать.

Пожарскому удалось навести порядок наверное через четверть часа, когда все устали наконец орать друг друга, и услышали его. Да и келарь Авраамий с Филаретом и архимандритом Варлаамом с их хорошо поставленным голосами помогли Пожарскому привести собор в чувство.

— Чтоб не было бунта и кровь не пролилась, — произнёс Пожарский, — надобно и в самом деле начать выбирать царя. Собор долго длится уже, и если сегодня казаки пришли, как самые буйные, то завтра могут и дворяне пожаловать. Им ведь тоже не нравится, что Земский собор идёт и идёт, а царя в России всё нет и нет.

— Под казаков всем миром ложиться! — воскликнул Роща Долгоруков.

Пускай он и был моим противником, а в коалиции с Романовыми и прочими Долгорукие были явно не на последних ролях, однако вряд ли Филарет посвятил его в свои дела полностью. Тем более что так Роща, имевший весьма серьёзные разногласия с теми же казаками, выглядел прямо-таки весьма и весьма убедительно. Так сыграть нельзя, князь явно говорил от души и от сердца.

— Собор не есть весь мир, — осадил его архимандрит Варлаам, который едва удержался от того, чтобы снова на всех епитимью построже наложить. Не глупый человек ведь, понимал, что на этом заседание Земского собора закончится, а значит казаки начнут бунтовать. Крови же на московских улицах он хотел уж точно не больше моего. — Потому надобно внять тому, что Господь, даже через каких безбожников и дымоглотов,[1] как казаки, показать нам желает. Пора заканчивать собор, и дать Святой Руси царя.

Выскажи такие мысли отец Авраамий, которого считали моим сторонником, наверное, нашлись бы возражающие против столь скорых выборов. Однако с авторитетом настоятеля Успенского собора никто спорить не рискнул.

Поднявшийся на ноги архимандрит Варлаам поднял руку для благословения и все встали вслед за ним, а после опустились на колени. Мы повторяли за ним слова молитв, которые он читал сильным хорошо поставленным голосом. Когда закончил, осенив всех на крестным знамением, расселись обратно, лишь князь Пожарский остался стоять.

— Раз приняли мы такое решение, — проговорил он, — так начнём же, господа собор. Кто скажет свой голос за князя Михаила Васильича Скопина-Шуйского?