От тяжких дум царя отвлёк стук отворившейся двери. Без доклада, попросту отшвырнув в сторону слуг, в царёвы покои, где тот беседовал с братом и решал государственные дела, вошёл Захарий Ляпунов. В роскошном красном кафтане с белым опашнем поверх, с саблей на золочёном поясе. Он прошёл пять шагов к царёву креслу, и остановился. За спиной его толпились бояре, Василий сразу узнал Трубецкого и старого Мстиславского, и Воротынского, и Шереметева.
— По какому делу вошли вы ко мне? — придав себе самый царственный вид, несмотря на волнение, выдал Василий. — Без доклада? Без вежества? Покуда я здесь царь, все вы холопья мои, и я волен вас батогами гнать прочь.
— Не выйдет, — рассмеялся явно чувствовавший за собой силу, исходящую не только от бояр, стоявших за его спиной, Захарий Ляпунов. — Ты не Грозный, чтоб бояр батогами гонять. Да и не царь ты боле. У Серпуховских ворот собрался весь мир православный, и потребовал, чтоб ты покинул московский престол. Довольно уже хлебнули все твоего правления.
— Ляхов погнали, — тут же вступился за царя князь Дмитрий. Пререкаться с дворянином даже ему было невместно, а царю то ещё больший урон наносило, но отвечать-то надо. — Земли собираются под рукой Москвы, как было прежде. Чего ж тут дурного?
— Да некогда нам тут препираться, — попросту отмахнулся от него Ляпунов. — Бери обоих.
Оказывается не только бояре были среди тех, кто самочинно вошёл в царёвы покои. Пяток крепких дворян, скорее всего из рязанских людей, а кто бы ещё пошёл за Ляпуновым, протолкались вперёд, и без церемоний принялись крутить руки царю Василию и брату его.
— Я — царь! — кричал Василий. — Руки прочь! Господь вас покарает за насилие надо мной!
Дмитрий отбивался молча, лишь иногда плевался через бороду проклятьями и сулил кары земные и небесные всем вокруг. Но ни слова, ни попытки отбиться не увенчались успехом. Обоих скрутили и потащили прочь.
— Чернецов, — вовсю распоряжался Ляпунов. — Чернецов ведите скорее!
Лишь увидев монахов, царь Василий понял, что ему предстоит, и вот тут его прорвало. Он ругался скверно и оплевал всю бороду, попало и на лица тех рязанских дворян, что держали его. Но это не спасло царя, которого силой уложили на пол и заставили ползти вместе с братом к ногам игумена Чудова монастыря архимандрита Варлаама, ждавшего в большом зале, полном людей. В том же самом, где чествовали победителей Коломенского сражения, но теперь тут не было ни единого стола или стула, а в центре замер облачённый в монашескую рясу игумен, ожидающий, когда к ногам его приползут низложенный царь и его брат. Бояре и дворяне, собравшиеся в зале, и даже сам старец патриарх Гермоген, которого силой притащили сперва к Серпуховским воротам, а после и в Кремль, держались от мрачного будто ворон игумена на расстоянии.
— Одумайся, Варлаам! — на правах патриарха выпалил со своего места оттеснённый подальше старик Гермоген, который и на ногах-то держался лишь благодаря помощи пары крепких служек. — Безбожно таинство пострига творишь! Остановись, заклинаю тебя!
— Ты, отче, — подступил к нему вплотную Захарий Ляпунов, — говори да не заговаривайся. А то стар ты больно, уже к Господу пора.
— Не грози мне, сыне, — глянул ему в глаза так, что брат рязанского воеводы отступил на полшага. — Я перед Господом за всё отвечу и глаз не опущу, а ты можешь о себе то же сказать, Захарий?
И тот опустил глаза, потому что тяжка была душа его от грехов и то сам воеводов брат понимал преотлично.
— Я душа пропащая, отче, — выступил вперёд, потеснив брата рязанского воеводы Граня Бутурлин, — надо будет, и тебя угощу под ребро. Уведите подальше, — велел он служкам, — а то больно много говорит старец, как бы ему худо не сделалось.
Служки поспешили исполнить приказ, такой огонь горел в глазах беспутного авантюриста, каким был без сомнения Василий Бутурлин по прозванию Граня. Все слишком хорошо помнили, как он грабил новгородских купцов да приговаривал, что если не он возьмёт, так свеи захапают. Служки подхватили почти обезножевшего патриарха и повлекли подальше от страшного Грани, чтобы тут не дошло до ещё одного греха.
Тем временем же творился грех первый, потому что никто из распластанных на полу Шуйских не взял в руки ножниц, уроненных игуменом Варлаамом, они так и остались лежать на полу. Тогда над ними склонился Захарий Ляпунов и с поклоном подал ножницы игумену.
— Нет нужды трижды ронять их, отче, — произнёс негромко Ляпунов, — да и клятвы за них проговорят. А то ишь как зубы-то как постискивали.
И царь, и князь Дмитрий и вправду стиснули зубы так, что казалось сейчас крошиться начнут.
— Коли упорствуют, — вздохнул со смирением архимандрит Варлаам, — так и поступим.
Он принялся читать молитвы, и чернецы, прикрывающие одеждами распластанных по полу царя Василия с братом его Дмитрием, вторили ему. Когда же чтение было окончено, обоих подняли на ноги и поставили на колени перед игуменом.
— Во имя Отца и Сына и Святого духа, — произнёс игумен, выстригая на голове у царя крест, — нарекаю тебе имя Василий.
После он повторил ту же процедуру с князем Дмитрием и нарёк его Дмитрием, не меняя имени.
Тут же чернецы, которым помогали рязанские дворяне Ляпунова, подняли обоих монахов, сорвали с них богатые одежды и обрядили в хитон, рясу, перепоясали вервием, а на головы нацепили клобуки. Не отпуская обоих повлекли прочь из зала.
И снова, как когда рязанские люди хватали царя с братом его, Василий вдруг словно проснулся.
— Ироды! — выкрикнул он так, что слышно было во всём зале. — Иуды Искариоты! Получили свои свейские сребреники! — Он кричал и плевался, проклинал всех, кого узнавал в лицо, сулил им все казни египетские и смерть всему роду. — Откликнется ещё вам, иуды, ваше деяние! Все на осинах закачаетесь! Всем вам погибнуть без покаяния!
— Тащи их уже, — велел Захарий Ляпунов, — довольно лаяться. В монастыре, чай, намолчатся ещё.
Рязанские дворяне вместе с чернецами, тоже, надо сказать, довольно дюжими, повлекли-таки сопротивляющегося монаха Василия и брата его прочь из зала. Громовым раскатом за ними закрылись двери. Тут же покинул зал и игумен Чудова монастыря архимандрит Варлаам.
— Вот и осталась земля наша без царя, — проговорил так тихо, чтобы услышали его лишь служки, патриарх Гермоген. — И смута великая сделалась на земле нашей. Кому же под силу отстоять её пред Господом…
И он вслед за игуменом вышел из зала, не желая и далее участвовать в том разбое и безбожии, какими почитал нападение на царя и насильный постриг его в монахи.
Глава первая
Мягко стелет, жестко спать
Конечно же, покинул Литву я далеко не сразу, и границу в районе той же Рудни миновал снова ближе к зиме. Оставалось только на Бога уповать, чтобы дороги не размыло так, что и конными успели добраться хотя бы до Смоленска. В большом городе и жить удобней, надеюсь, воеводой там всё ещё Шеин, который меня прочь не прогонит, да и новости узнать можно будет. Однако чем ближе была граница, толком не определённая, просто некая умозрительная линия, нанесённая на карту ещё при Грозном и Батории, тем хуже становилась погода. Казалось, от разверзшихся хлябей небесных обритое, наконец, после стольких дней ношения усов лицо, чесалось вдвое сильнее, нежели обычно. Отчего я пребывал в раздражении, то и дело срывался на дворян из невеликого своего отряда, но они понимали всё и незаслуженные упрёки сносили воистину стоически, лишь повторяли вслед за крещёным татарином Зенбулатовым «Кысмет» или «Иншалла», хотя уж им-то православным подобные словечки не к лицу.
Уехать сразу после разговора с Сапегой не удалось бы ни в каком случае, на это я и не рассчитывал. Подготовка заняла почти месяц, по истечении которого я покинул Вильно, как говорится, инкогнито. Официально великий князь литовский столицы не покидал, оставаясь на престоле, манифест же великий канцлер держал при себе. Юридическую силу он получит лишь будучи обнародован, пока же это только бумага с красивым текстом и украшенная картинками. Да, документ был богато проиллюстрирован, на первой странице располагался герб Литвы, последнюю же украшала мои парсуна в полный рост, помещённая между двумя рыцарями в броне литовских гусар, которые, как пояснил мне Сапега, символизировали Корыбута и Гедемина, моих предполагаемых предков по литовской крови. Конечно же, по городам и весям разошлют далеко не столь красивый экземпляр, он был изготовлен один и останется лежать в Вильно, конечно, если будущий великий князь не пожелает уничтожить саму память о моём недолгом правлении.
