И всё же, весьма натурально «подхватив горячку» я «слёг в постель» и несколько дней никого не принимал. Отец Авраамий вместе с готовившимся уже отбыть из Москвы в Тверь митрополитом Василием принялись служить молебны во здравие моё, созывая на них людей. Даже малость неудобно было смотреть, как народ едва ли не толпами валит в церкви и храмы, которых в Москве превеликое множество, чтобы помолиться о скорейшем разрешении моём от тяжкого бремени болезни. Однако именно эта суета, поднятая отцом Авраамием и митрополитом Василием, помогла мне неузнанным покинуть Москву.

Мой отряд покинул Кремль, проехал через Белый город и заново отстраивавшийся после сражения и осады Земляной, и татарским манером с двумя заводными конями, мы поехали в Суздаль. Сложнее всего было доставить мальчика, ведь двухлетка очевидно не мог ехать с нами верхом. Сани, запряжённые тройкой хороших коньков встретили нас в паре вёрст от Москвы. Я помнил, как ехал в таких же едва ли не сутками, когда мы с молодым «Реверой» Потоцким коротали путь до Вильно. Вот таким развесёлым караваном под звон бубенцов на широкой дуге, мы поскакали к Суздалю.

Дорогой я совершенно отдался скачке, ведь уже и позабыл, каково это просто ехать рысью по зимней дороге, когда из-под конских копыт вылетают комья снега, и не надо думать ни о чём. Вот вообще ни о чём, просто скакать и скакать, наслаждаясь даже неприятным, холодным ветром в лицо.

В Суздали же я оставил людей на постоялом дворе, а сам в сопровождении одного лишь Зенбулатова да ещё мамки, отвечавший за дитятю, отправился в Покровский монастырь. Внутрь пустили только меня с мамкой и дитём, однако если я отправился в знакомые уже гостевые покои, чтобы встретиться там с Александрой и мамой, то женщину отправили к насельницам.

Мы снова беседовали в присутствии суровой игуменьи, и потому мне пришлось весьма серьёзно выбирать слова. Очень надеюсь, мама и особенно Александра поймут мою игру и подыграют мне. Иначе вся затея моя в итоге не будет и ломанного гроша стоить.

Когда мы с Александрой и матушкой обнялись и облобызались, правда, как и в прошлый мой визит весьма скромно, всё же в обители, первой ко мне обратилась игуменья.

— Что за женщина с тобою, княже? — спросила она. — И отчего с дитятей малым да ещё и мальчиком приехал ты в обитель?

— Сынишку старшого привёз, — не моргнув глазом и глядя прямо в лицо Александре, боясь взгляд от неё отвести, соврал я. — Васятку нашего.

— Так ведь он же… — начала было матушка, но я не слишком вежливо перебил её.

— Укрыл я его в Кохомском имении нашем, — заявил я, — когда тучи надо мной сгущаться стали. Да так и прожил он там у добрых людей, больно опасно было везти его в Москву, где на крестинах яду поднести могут. Теперь же нет опасности никакой, и оттого вскоре заберёт вас вместе с обоими детками в Москву князь Иван Пуговка.

Уже говорил, что не мог просто взять и приказать умертвить двухлетнего мальчика, несмотря на всю его опасность. Не мог разменять жизнь одного ребёнка даже на целое царство, иначе чего я стою как царь да и как человек в самом-то деле. Поэтому решил выдать Ворёнка, маленького сына Марины Мнишек бог весть от кого, за своего старшего сынишку Васю, умершего во младенчестве.

С одной стороны, пускай мы с Александрой и молоды, но пошлёт ли Господь Бог ещё детей, никто не знает, да и будут ли среди них мальчики, тоже неизвестно. А то нарожаем, как Николай Второй с супружницей своей кучу дочерей, и что с ними делать, кому власть передавать. Двухлетнего же мальчика я постараюсь воспитать как своего наследника, и не важно чьей он крови, важно, кто воспитает его, кто будет настоящим отцом. И таким отцом для него буду я. Даже имени Ивашки-ворёнка не останется, потому как помер он от горячки, мой же сын и наследник престола Василий Скопин-Шуйский, ему я и передам, если будет на то воля божья, шапку Мономаха и всё царство.

Детей привели вместе. Они были почти одного возраста, девочка и мальчик, наши с Александрой дети. Супруга моя опустилась на колени и обняла обоих сразу, тут же признав и мальчика.

— Васятка, — ласково говорила она, гладя его по голове, — Васенька наш.

Я же подхватил на руки дочь, чтоб никто не подумал, что люблю её меньше недавно обретённого сына, и закружил её. Девочка залилась смехом, звонким как серебряный колокольчик.

— Не урони дитя, княже, — строго, но в то же время как будто с одобрением, сказала мне игуменья.

Детей увели, и игуменья тоже решила оставить нас троих ненадолго. Всё же при матери никаких глупостей творить мы с Александрой не станем, поэтому можно и дать нам хоть немного побыть без свидетелей.

— Зачем это нужно, Скопушка? — первым делом спросила у меня Александра. — Ведь молода я, ещё деток принести могу тебе. Для чего сиротку взял и за сынишку нашего выдаёшь?

Ей и матери открыл я, кто таков мнимый старший сын наш.

— Для остальных он, первенец наш, Васятка, укрытый в Кохме, — добавил я, хотя в этом не было нужды.

— Пожалел, значит, маленького, — покачала головой неодобрительно матушка. — Ну так тому и быть, быть может, и правда сын он Дмитрия Иоанновича, и останется после нас на престоле природный Рюрикович.

Да кто бы ни был он по крови, не так это и важно. Я ведь пускай и не сильно, но помню историю Романовых, которые ещё на Петре Первом, считай, закончились и правили уже немцы. Вот только и немцы те были русскими, потому что жили и воспитывались у нас, и не важно, в общем-то, сколько в них была русской крови.

— Раз уж так Господь рассудил, Скопушка, — кивнула Александра, принимая моё решение, — так тому и быть. Негоже доброй жене противиться воле супруга своего.

Кажется, и ей моё решение не слишком понравилось, однако она приняла его. И каким-то не совсем уж наигранным было её объятие, Александра как будто в самом деле хотела видеть в мальчике умершего во младенчестве Васеньку. Память князя Скопина и моё недолгое знакомство с супругой говорили о том, что она примет и полюбит бывшего Ивашку-ворёнка, потерявшего даже имя своё, как собственного сына. Настоящей материнской любовью.

* * *

Поддерживаемый Пожарским и Шеиным, ещё ощущая на голове под шапкой Мономаха быстро холодеющую миру после помазания на царство, я вышел на памятное крыльцо Успенского собора в четвёртый раз. Теперь уже как самый настоящий, венчаный и помазанный царь всея Руси.

— Боже, храни царя Михаила Васильича! — прогремела заполненная не поместившимся в Успенский собор народом площадь. — Всея Руси государя!

И вот тут-то я ощутил весь вес того тяжкого бремени, что сам взвалил себе на плечи, и не свалился лишь благодаря поддержке Шеина с Пожарским. Воистину тяжела шапка Мономахова, потому что к весу её всё Русское царство прилагается.

Конец

сентябрь 2025 — март 2026 гг.