Противниками моими вполне предсказуемо были Шереметевы, выступавшие единым фронтом, Куракины, примкнувшие к ним ещё в Ярославле на первых заседаниях Совета всея земли, Долгорукие во главе с вологодским воеводой Рощей Долгоруким, при всякой возможности щеголявшим своей раной, полученной от Псковского вора, когда они вместе с Хованским и Трубецким пытались схватить того и привезти в ополчение. Конечно же, и Трубецкие оба были моими противниками, причём князь Дмитрий Тимофеевич, не запятнавший себя участием в Семибоярщине, сам хотел сесть на престол и нашлись те, кто выкликнул его в цари. И конечно же ядром этой коалиции были Романовы, сам Михаил вместе с матерью покинул Москву почти сразу как они вышли из Кремля, уехав куда-то в Кострому, но здесь остались Иван Никитич Романов, формально глава всего рода, и митрополит Филарет, который последовательно отказывался называться даже нареченным патриархом, раз нет царя в России и патриарха у церкви тоже не должно быть, примерно так он говорил всем, кто пытался его звать патриархом.
И бороться с ними было очень сложно, потому что несмотря на постриг Филарет имел весьма и весьма серьёзный политический вес и слово его стоило дорого. Он настаивал, что сын его ещё молод, не успел переведаться ни с ворами, ни с ляхами, ни со свеями, а потому как царь природный и дальний родственник Рюриковичей через первую жену Грозного, будет наилучшим царём для всей Святой Руси. Иного и желать не стоит. А что опыта мало, так то дело наживное, и верные, умные соратники да советники при царе всегда бывали. Взять того же Грозного, он ведь в три года всего государем всея Руси и великим князем Московским стал, а уж к семнадцатому лету себя царём, равным немецкому да крымскому, нарёк.
Ему возражали, защищая меня, припоминая всё, что сделал я для отечества, начиная с войны против второго вора, а после с ляхами да свеями. На всё у Филарета с Куракиными и Шереметевыми находился ответ, а против него приводили возражение Литвинов-Мосальский или Репнин. И так крутилось всё без конца, будто мельницы мололи слова вместо муки.
Я же по большей части помалкивал, давая возможность высказываться своим сторонникам. Раз Михаила Романова здесь нет и сам он за себя не может слова сказать, то и мне лучше не высовываться лишний раз. Потому что все разговоры я вёл долгими вечерами, когда с князем Литвиновым-Мосальским, когда же с гостями в своём имении или же в домах тех бояр и князей, к кому ездил в гости сам, засиживаясь порой за полночь.
К примеру я много времени провёл в гостях к Прокопия Ляпунова. Рязанский воевода не примкнул ни к одной стороне, едва ли не демонстративно дистанцируясь и от меня и от Романовых. И конечно же к нему-то первым делом я и наведался, прямо на следующий вечер после разговора со свергнутым с престола дядюшкой.
— Отчего же ты, Прокопий, в стороне решил отсидеться? — напрямик спросил у него я.
Вечер был поздний, и не хотелось мне долгие разговоры разводить. У Ляпунова не было своего дома в Москве, однако в Белом городе после разорения свободных дворов осталось предостаточно, и никто не был против, что один из них занял Прокопий с рязанскими людьми. Вот только располагался тот дом далековато от моего имения, полчаса на коне, а если по ночной тьме, так и того больше. А мне бы ещё поспать сегодня хотелось.
— Да нельзя же мне, — неподдельно удивился моему вопросу Ляпунов. — Ты, Михаил, сам мою грамоту, где я тебя царём называл, изорвал, а посланцев моих вовсе по первости в железо забил и хотел в Москву отправить, да после смилостивился и вернул их мне. Брат мой меньшой твоего дядюшку Василия за руки держал, когда его в монахи постригали, а до того ногой двери в царёвы палаты отворял. Не могу я после такого открыто поддержать тебя. Но и Мишу Романова не стану, сколько бы ни ходил ко мне Филарет.
Последние слова Ляпунов сказал явно не просто так. Значит, митрополит и кандидат в патриархи активно агитирует рязанского воеводу отдать свой голос за Михаила Романова. Да только Ляпунову, каким бы тот ни был изменником прежде, я верил, а тот верил мне, потому и не спешил открыто поддерживать. Это сказалось бы на моей репутации не лучшим образом, о чём мне бы самому подумать прежде чем вопросы неудобные Ляпунову задавать. Однако сказанного не воротишь, да и вроде бы Прокопия не сильно раздосадовал мой тон и мои слова.
— А если ты после нашей встречи, — предложил я, — согласишься на уговоры Филарета. Он ведь приедет к тебе завтра же.
— Поддамся, — кивнул Ляпунов, — а дальше как быть-то?
— А когда начнётся выбор и каждый голос свой за того или иного претендента отдавать станет, — ответил я, — ты свой за меня скажи.
Это станет ударом по Романовым, ведь если рязанский воевода переменил мнение, кто угодно может поступить точно также. И тогда уже сами Романовы друг на друга косо смотреть станут. Тем более что повод к этому у них был ещё не один, но узнал я о нём позже.
— Так оно и можно, — задумался Ляпунов, но больше ничего не сказал.
На том мы и расстались. Я и правда хотел ещё поспать хоть немного, и поспешил к себе. Вот только в постель лечь в ту ночь мне пришлось куда позже чем я думал.
* * *
Он поджидал меня в горнице, сидя без света, будто тать. Конечно, меня заранее предупредили, что в доме чужой, ведь прокрасться ко мне, словно какой-то ниндзя, он бы точно не смог. Не то чтобы молод был да и телом обилен, как и положено настоящему боярину.
— Не зажигай лучины, Михаил, — предупредил он меня, когда я вошёл в тёмную горницу, — не надо нам света. После ежели спросят, мы друг друга не видали и ложью то не будет.
Умно. Оба знали, с кем говорят, однако совершенно не кривя душой и я, и мой гость, могли ответить кому угодно, хоть попу на исповеди, что не видели сегодня друг друга. Поэтому обошлись лишь именами, не упоминая фамилий и титулов.
— С чем пришёл ты ко мне, Иван? — спросил я у гостя, усаживаясь за стол напротив него и стараясь подавить предательский зевок. Спать хотелось просто смертельно.
— Брат меня старшой отправил к тебе, — честно ответил гость. — Предлагает он тебе воеводой стать первым на всей Руси в обмен на поддержку сына своего. Коли и ты поддержишь его, так и собору, считай, конец, назавтра же можно венчать на царство Мишу.
— Бывал я уже первым воеводой, — усмехнулся я, — и сам ведаешь, поди, чем то закончилось. Сперва ядом меня попотчевали на крестинах, а после, когда не нужен вроде стал, в Литву отправили. Нет у меня больше веры в доброго царя.
— Я про то же брату говорил, — согласился ночной гость, — да он твердил, что ты вроде телка, воевода — не царь. Тебе бы только повоевать, а для правления бы слаб умишком.
— Два года назад, — мрачно заметил я, — быть может, и слаб был, да только годы те меня многому научили. Крепко та наука мне шкуру выдубила, потому и нет у меня более веры таким, как брат твой. Чаю, мало отличается он от инока Дмитрия, что готовится нынче в Соловецкую обитель отправиться, грехи замаливать да о жизни своей думать.
— Выходит, прав я был, а не брат, — усмехнулся мой гость. — Вот что скажу я тебе, Михаил, когда в Кремле сидели, я в опале был в думе боярской, потому как не желал королевича свейского на престоле. Тогда держал я сторону брата и хотел, чтоб Миша наш стал царём. Да только время нынче такое, что и со всеми твоими стараниями, Михаил, нет покоя на Руси святой. И ляхи, и свеи не угомонятся, как ты ни старайся, а ты раз с ополчением управился, так и со всей страной сладишь.
— Ты пришёл ко мне среди ночи, Иван, — снова с большим трудом подавил зевок я, — чтобы рассказать каким я хорошим царём стану? Только за этим?
— Нет, Михаил, — ответил гость. — Пришёл, чтобы знал ты одно, за тебя голос мой будет, когда решать собор станет, кому быть царём на Руси.
— Затем и пришёл, чтобы сказать мне это, — усомнился я.
Наверное, от усталости я высказал свои сомнения вслух, повторив ошибку, с которой начал разговор с Ляпуновым. Однако как и рязанский воевода, мой ночной гость, казалось, ничуть не был раздосадован моими словами. Или по крайней мере виду не подал, слишком опытным политиком он был. Да и поди пойми в темноте, что у человека на лице написано.
