— Признаю, — поддержал его князь Хованский Большой, бывший с нами на встрече после сражения под Торжком, — сей человек после битвы под Торжком выдавал себя за царя Дмитрия Иоанновича, требовал, чтобы мы крест ему целовали как законному государю.

— Признаю, — высказался Иван Шереметев, командовавший тогда нашим эскортом из конных копейщиков, — был сей человек на той встрече и беззаконно себя царём звал.

— Простите меня, люди православные, — повалился тут на колени сам Псковский вор, — попутал меня нечистый, — он несколько раз перекрестил, поняв, где помянул врага рода людского, — в монастырь… На Соловки… Только не казните смертию… Не царь я никакой, не царевич Димитрий Иоаннович, монах я беглый, Исидор, ножовщиком в Великом Новгороде был, а после…

— Довольно, — махнул рукой Пожарский, — я его тоже признаю, и довольно уже на сегодня самовидцев для этого вора. В поруб его, а там уж собор решит судьбу воровскую его.

Продолжавшего кричать, плакать и молиться беглого монаха Исидора утащили всё те же псковские дворяне. Поруб для него быстро отыщется, уж с этим в Кремле проблем нет. Князь Хованский же сел рядом со старшим родичем, где ему было самое место.

— Теперь же, — снова взял слово князь Пожарский, — надобно выслушать послов короля польского.

Если краткая исповедь и печальный, но закономерный финал Псковского вора ни у кого не вызвали особых эмоций, то эти слова буквально взорвали большой придел Успенского собора.

— Гнать их в шею! — орал всё тот же Мстиславский.

— Плетьми их гнать! — не отставал от него Трубецкой, только не глава Стрелецкого приказа, а старший родич его боярин Андрей Васильевич.

— Нечего слушать их собацкое гавканье! — надрывался мой старый знакомец князь Воротынский, до сих пор отводивший глаза, видя меня.

— Нельзя гнать послов короля польского! — перекрыл их всех командным голосом князь Пожарский. — Раз приехали к нам, надобно выслушать, а уж после, коли всем миром решим, так и погнать!

Такое решение устроило всех, и представители городов и земств, расселись по местам, поправляя одежду и как бы ненароком вытирая заплёванные от крика бороды.

Я давно уже не видал ясновельможных панов, однако наверное даже среди виднейших магнатов и шляхты эти двое смотрелись бы достаточно представительно. С первым я был неплохо знаком, пускай и заочно, лично нам встретиться на поле боя так и не довелось. Богато разодетого шляхтича с усами и густой бородой представили как Александра Госевского. Он в своё время отказался признать мою власть как великого князя литовского и сражался на стороне Сигизмунда, теперь же занимал должность референдария при короле, земель же всех лишился после того, как на Варшавском сейме была разорвана уния и все владения не пожелавших присягнуть мне, как великому князю литовскому, отошли казне княжества. Вторым же был некий Константин Плихта, каштелян сохачевский, человек явно богатый и оттого весьма и весьма спесивый.

— Maiestas Sua Sigismundus Tertius Dei gratia rex Poloniae, magnus dux Russiae, Masouiae, Samogitiae, Liuoniaeque etc. necnon Suecorum, Gothorum, Vandalorumque haereditarius rex,[2] — как по бумажке без запинки отчеканил Плихта, — заявляет права своего сына и наследника, принца Владислава на престол московский, — продолжал он всё также на латыни, но я привычно уже ловил слова дьяка, переводившего слово в слово, успевая за каждым, так что напрягаться не стоило, — и претендует на объединение, сиречь конфедерацию через унию с Речью Посполитой, дабы быть всему русскому народу под единой рукой христианского монарха.

Лихо загнул Сигизмунд, как будто и не было поражения под Смоленском и после в Коломенском, да и нет у него проблем с отделившейся Литвой, с Пруссией, что встаёт на ноги, как королевство, и есть у него деньги и войско, чтобы завтра же пойти великим походом прямо на Москву, устанавливать свою власть.

— Могли бы мы, — поднялся со своего места Пожарский, чтобы ответить полякам на правах главы собора, — ответить вам и королю вашему столь непотребно, сколь непотребны слова его. Однако же мы, люди русские, во храме Божьем непотребств не изрекаем, а посему отвечу вам так, паны польские, и думаю весь собор поддержит меня. Любите вы, паны ляхи, говорить словесами древних людей, особливо ромеев с латинянами да греков, вот словами греков и отвечу я вам и королю вашему Жигимонту. Придите и возьмите, коли так лаком для вас престол московский и шапка Мономахова.

Снова поднялся крик, несмотря на слова Пожарского, поляков и их короля осыпали оскорблениями, едва ли не площадной бранью, и опускались до неё вполне вроде приличный люди вроде Мстиславского, Шереметева или того же Воротынского. Показно не обратив на их слова внимания, оба поляка, не поклонившись, демонстративно недели на головы шапки и вышли из храма.

— В цепи их! — вопил Шереметев. — Схватить и в поруб! Во храме Божьем шапки нацепили, пёсьи дети!

— А не ты ли, Фёдор Иваныч, — осадил его как самого рьяного архимандрит Варлаам, — словами своими Господа не сильней оскорбил нежели ляхи те? Они лишь нам с вами, собор, показали, чего сто́им мы, коли во храме Господнем такими словами аки псы лаемся. Верно князь Дмитрий не стал на них хулу возводить, да вы не удержались, собор, за то тяжкая епитимья вам положена! Нонешний день до вечера в посте провести, а ночь в молитве и размышлении о низости своей пред Господом.

Эти слова завершили первый день Земского собора. После такой гневной отповеди и епитимьи, на самом деле, не слишком-то и тяжкой, продолжать заседание было как-то неловко. Князь Пожарский, выглядевший отчего-то тоже слегка пристыженным, хотя ему-то как нечего было стыдиться, он вёл себя лучше большинства, объявил о завершении собора.

Собраться на новое мы должны были завтра в полдень, поэтому у меня образовалось достаточно много времени, чтобы встретиться кое с кем и серьёзно переговорить. Сперва я решил, что нужно возобновить-таки знакомство с Воротынским. Слишком уж князь замазался во всей этой смутной истории, да и раз глаза отводит, значит, надавить на него будет не так и сложно.

[1]Выражение кондратий хватил возникло от имени Кондратия Булавина (ок. 1660 — 1708 гг.), предводителя известного Булавинского восстания 1707 — 1709 годов. В самом начале восстания, Булавин вместе с группой лихих казаков напал на большой отряд полковника Юрия Долгорукова, солдаты которого, как и сам полковник, славились особой жестокостью. Царские войска были на голову разбиты, а сам полковник казнен путем обезглавливания. Нападение Булавина было столь отчаянным и разгромным для правительственных сил, что, дескать, это событие и послужило причиной возникновения фразеологизма «Кондратий хватил», который означал — «пришел конец»

[2] Его величествоСигизмунд Третий, Божьей милостью король Польский, Великий князь Русский, Мазовецкий, Жмудский, Ливонский и прочий, а также наследный король Шведов, Готов и Венедов (лат.) — полный титул польского короля после событий книг «Скопа Московская» и на «На литовской земле»

* * *

Зенбулатов не слишком удивился, когда мы вместе моего имения в Белом городе, отправились в усадьбу к Воротынскому. Пускай меня эта дорога слишком радовала, ничем хорошим для меня встречи с князем в последние два раза не заканчивались, однако проехать её нужно. В третий раз, как в сказке, и тогда, быть может, будет мне удача.

Князь встретил меня настороженно, однако без неприязни. Я спешился у него во дворе и он сам провёл меня в светлую горницу. Не ту просторную, где гуляли на крестины сына его, другую, поменьше, и поудобнее для разговора. На стол поставили сбитень, пиво да заедки, но от всего мы оба отказались, потому что нарушать наложенную настоятелем Успенского собора не хотел ни я ни Воротынский.

— О здоровье крестника моего Алексея спросить хотел первым делом, — сказал я, как только слуги вышли из горницы, унеся питьё с заедками.

— Слава Господу здоров Алёша, — ответил Воротынский. — Успел я его из Москвы вывезти вместе с Марьей, не изведали они глада великого.