— Гонец в Совет всея земли уехал уже, — пожал плечами я. — Там должны начать готовить Земский собор. Пускай Кремль и в руках врага, но скоро Делагарди оттуда выйдет, так что можно будет собирать народ и решать все вопросы.

— Ты ведь в литовской земле был, — наставительно произнёс отец Авраамий, — и ведаешь, что всем миром ничего не решишь. Надобно тебе, княже, уже сейчас к главному готовиться.

— Кому царём быть, — в очередной раз попытался увильнуть я, — пускай земля и народ на соборе решают.

— Тебя кричать в цари многие станут, — решительно заявил отец келарь, — и надобно тебе, княже, искать союзников в этом деле. Отнекиваться от престола мог Годунов, потому как ведал, после смерти Фёдора Иоанныча все к нему сами придут и шапку Мономаха принесут. Тебе же за престо побороться придётся.

— А если не хочу я, — почти с надрывом выпалил я. — Если страшно мне за всю страну ответ нести. Как быть тогда, отче?

— Ты, княже, уже взвалил себе на плечи всю Русь Святую, — ответил отец Авраамий, — когда не остался в Литве княжить, а вернулся домой, узнав о том, что творится у нас. Твоя это ноша, княже, твоя. И нести её тебе. Мне же, недостойному, надобно помочь тебе в этом, упрочить ношу на плечах, дабы кому иному не досталась.

То, как келарь Троице-Сергиева монастыря говорил о престоле, меня удивило. Озвученные им мысли были очень похожи на мои собственные. Отец Авраамий не пытался прельстить меня властью и честью, которую можно заслужить, но говорил о служении земле и народу. Такой понимал он царскую власть, такой же понимал её и я.

— А кто будет против меня? — спросил я, хотя окончательно не решил ещё, не откажусь ли на соборе от всех претензий на московский престол.

— Воровской митрополит станет сына своего выкликать, — начал перечислять отец Авраамий. — Он ведь вместе с братом сидит в Кремле сейчас, и там уж точно плетёт паутину, сам-то в патриархи метит. Святейшему Гермогену Господь долгий век отмерил, да скоро придёт ему конец.

Я понял, что он говорит Филарете, который был захвачен тушинцами в Ростове (не который на-Дону, а тот, что Великий), где он был митрополитом, и кого второй вор нарёк патриархом. После разгона тушинцев он вернулся к себе в епархию и твёрдо стоял на том, что никогда себя патриархом не звал, потому что жив ещё Гермоген, а у воров был натурально пленником. Вот только верилось в это с трудом, все слишком хорошо помнили боярина Фёдора Никитича Романова, который, чтобы избежать опалы ещё при Фёдоре Иоанновиче, постригся в монахи. Иначе бы ему не сносить головы, ведь дорвавшийся до власти Годунов никому бы шапку Мономаха не уступил, особенно двоюродному брату царя по матери. Лишённый возможности самому занять московский престол, Филарет, конечно же, всеми силами проталкивал туда своего сына Михаила. И делать это ему сейчас было куда проще, потому что он не сидел в польском плену, как это было в моём прошлом, а в Кремле вместе с братом, сыном и супругой, тоже постриженной в монахини.

— От свейского королевича мы твоими трудами, княже, избавимся, — продолжал отец Авраамий. — А вот Жигимонт может и не забыть, как сына его Владислава звали на царство к нам бояре. Правда, ему с Литвой ему разбираться надобно, однако, думаю, он своих людей пришлёт на собор, чтоб выкликнули Владислава на царство, и возможно среди наших найдутся те, кто поддержит его. Но хуже не они, княже, куда хуже, что из Пскова приедет Заруцкий с казаками и Хованский, Иван Фёдорыч, а с ними третий вор да Марина с сынком своим. Они уж точно кричать станут, что собора никакого не надобно, и царь уже есть — вот он, поглядите.

— Сами не поедут, — покачал головой я, — побоится вор лезть в саму Москву, опасно для него. Да и Марина не глупа, чтобы ехать сюда да ещё и с сыном. Нет у них сил, чтобы оборониться, казаков Заруцкого да детей боярских Хованского для этого не хватит точно, даже если все они в Москву пожалуют. Скорее всего, один Хованский придет. На нём вины нет, он воевал в ополчении, а что изгнали его, так то наше решение было. Он в город вернулся, а что город воровской, тоже вины его нет. Про то уже с самого Пскова и больших людей тамошних спрашивать надо, а он воевода только. Со свеями опять же воевал так же как мы. Вот кто станет за третьего вора голос поднимать.

— Разумно, княже, — кивнул отец Авраамий. — Ну и наши остаются ещё — Трубецкой, Куракины, Голицыны, Воротынский, да и князь Черкасский тоже в стороне не окажется. Его мать ведь сродственница царицы Марии Темрюковны.

Эти никогда не объединятся вокруг кого-то одного. Скорее, будут вносить неразбериху, голосуя против всех других, и затягивая тем самым Земский собор до крайнего предела. Не полноценные конкуренты, скорее помеха, но очень и очень серьёзная, с которой придётся считаться.

— А Пожарский? — спросил я. — Он ведь тоже из Рюриковичей, пускай и младшей ветви.

— А князь Дмитрий Михалыч на тебя насмотрелся, видимо, — позволил себе улыбнуться отец Авраамий, — и вряд ли сам себя выкликнет. И не вижу я того, кто бы мог выкликнуть его, потому как воеводой его видеть желают, а вот царём — нет.

— Разве со мной не также, отче? — удивился я.

— Так, княже, да не так, — глянул мне прямо в глаза отец Авраамий. — Потому как не князя Дмитрия Михалыча, но тебя в своих письмах святейший патриарх поминает.

Я снова вспомнил лицо старца с надтреснутым, но удивительно сильным голосом, читавшим надо мной молитвы. Собственно, это первое, что увидел я в этом времени. Не мог я подвести такого человека, ведь именно на меня, если верить отцу Авраамию, желает положиться патриарх Гермоген. Не мог, просто не имел права я обмануть ожиданий такого человека.

* * *

Граф Пер Браге Младший приехал в Москву даже немного раньше нас. Его перехватили где-то под Переславлем-Залесским и без объяснения причин, ведь гонцы из моего отряда их и не знали, они имели лишь описание внешности да имя того, кого нужно доставить в Москву, отделили от остальных пленников и повезли в Москву. Ехал невеликий отряд, которым командовал тульский дворянин Владимир Терехов, человек надёжный и проверенный уже не один раз, быстро, поэтому обогнал нас и Пер Браге на несколько долгих дней остался в моей столичной усадьбе, не ведая ничего о своей судьбе. Ни Терехов, который ни на каком языке кроме русского не говорил, никто иной объяснить ему ничего не мог, и молодой граф мучился неведением до самого прибытия нашего передовой отряда.

Наверное, это ожидание стоило молодому человеку первых седых волос. Поэтому первым, кого он увидел, когда наш отряд прибыл-таки в Москву, был его сюзерен. Я вместе с Густавом Адольфом вошёл в просторную светлицу, которую прежде занимала мама, и Пер Браге, оказавшийся человеком сильно моложе меня годами, подскочил на месте, словно его за верёвочки дёрнул невидимый кукловод.

— Ваше величество, — отвесил он учтивый поклон. Одет Браге был в не так давно весьма приличный, но сильно потрёпанный, залатанный и подшитый во многих местах костюм, почти таких же были на короле и на сопровождавших его офицерах, — вы одержали победу над московитами и заняли их столицу. Ведь так, ваше величество?

Молодой офицер, всей душой веривший в своего короля, не допускал и тени сомнений в том, что дела могут обстоять как-то иначе.

— Увы, мой юный Браге, — покачал головой король, — я такой же пленник, как и ты. Мы проиграли, армия полностью разгромлена, можно сказать, что она перестала существовать вовсе.

Граф Браге как встал так и опустился обратно на скамью, уронив руки. Казалось, из него разом выпустили весь воздух. Он кажется даже меньше стал.

Я же отметил, что прав был тот, кто сказал, что у победы много отцов, а у поражения — лишь один.[1] Браге говорил о том, что победу одержал король, а вот поражение понесли уже все разом.

— Но для чего тогда меня привезли в Москву? — удивился Браге.

Густав Адольф взглянул на меня. Отвечать на такие вопросы самому королю было уже зазорно, поэтому-то он и взял меня с собой, и с самого начала повёл разговор на немецком, чтобы я понимал каждое сказанное слово.