— Каков поп, — ответил я, — таков и приход. Сам знаешь, в каком нестроении у меня войско было, но ведь побили мы ляхов и под Клушиным, и под Смоленском, и под Москвой.

— И про то все помнили, — согласился Бутурлин, — да только помнили и кому какая за всё честь вышла после боя. Кто одесную царя Василия сидел, а кого к другим воеводам за стол усадили.

— Не в месте при царе честь, — отрезал я, и едва не добавил, при таком, каким мой дядюшка был.

— Оно может и так, — пожал плечами Бутурлин, — да на миру вроде этак выходит.

Я бы и дальше мог с ним спорить, вот только не знал, что делать с предателем. Клейма на нём ставить негде, так что вроде место Василию на первой же осине. Да только в этом столетии так вопросы решать нельзя. У него ведь родственник в ополчении, к слову, именно по моему приказу Граня к нему ездил, переманивать в войско детей боярских от второго вора в самую Калугу. Отпустить на все четыре стороны тоже нельзя — он как пить дать попадётся татарам и окажется или убитым или отправится пешком в Азов, а оттуда в Кафу на невольничий рынок. Такой судьбы я ему не хотел.

— Сей человек, — заявил келарь Авраамий, — ко всем винам своим ещё и руку готов был на святейшего патриарха поднять, когда отче Гермоген отказался благословить постриг царя Василия в монахи. Посему судить его надобно не одной лишь мирской мерой, но и духовной.

— В железа его, — махнул рукой я, — на соборе его вину установим по всякой мере, что мирской, что духовной, и там же приговор всей землёй вынесем. Противу земли и веры пошёл ты, Граня, вот и судить тебя сама земля станет.

Те же дворяне во главе с Ляпуновым, кивнувшим мне с явным одобрением, увезли Бутурлина. Даже саблю пока с пояса снимать не стали, знали — не станет он дёргаться и бежать, потому как с участью своей смирился уже.

А вот когда ко мне подъехал Иван Шереметев вместе со своими пленниками, я признаться едва с коня не свалился. Думал, такое бывает только в приключенческих книгах, но нет, как видно, удача в тот день была на нашей стороне целиком и полностью. Потому что посреди отряда конных копейщиков, возглавляемого Шереметевым, ехали верхом трое шведских рейтар в прочных чёрных доспехах. Двое поддерживали третьего, не слишком уверенно сидящего в седле. Наверное, не будь тех двоих, он давно бы свалился. У всех шведов при сёдлах висели пустые ольстры, а у двоих, поддерживавших третьего, и ножен с палашами не было. А вот их едва державшийся в седле товарищ крепко сжимал левой рукой эфес своего оружия, правда, висевшего в ножнах. Правой же он то и дело тянулся к голове, скрежеща латной перчаткой по стали шлема. Приглядевшись, я увидел на воронёной стали отметину от хорошего удара, видимо, из-за него третий рейтар и не мог без посторонней помощи сидеть в седле. Нагрудник его тоже пострадал от удара копьём, но насколько сильно я судить бы не взялся.

— Михаил Васильич, ты ж немецкую речь разумеешь, — обратился мне Шереметев, — так поговори с этими латинянами. Бог весть что лопочут. Но двое всё оружье отдали, а третий вот упирается. К пистолям и не потянулся даже, а меч свой не отдаёт ни в какую. Вцепился в него и хоть режь отдавать отказывается. Рычит что-то на своём да через губу, словно барин с холопьями говорить изводит.

— Да ведь так оно и есть, — усмехнулся я, глядя в лицо третьему рейтару, как и его товарищи он ехал с открытым забралом, и я сразу узнал в нём своего знакомца, шведского короля Густава Адольфа. — Кто его так приголубил?

— Да всё я, — едва ли не сконфужено ответил Шереметев. — Сперва копьём в грудь, а после сабелькой по шлему. Господь меня уберёг. Он хотел прямо в упор из пистоли садануть по мне, а та возьми и да дай осечку. Тогда уж я не сплоховал и приголубил по головушке. Броня на нём крепкая, хорошая броня. И копьём её не пробил, и сабля — вон, гляди, Михаил Васильич.

Шереметев вынул из ножен саблю и показал её мне — на клинке явно видна была отметина там, где лезвие пришлось по прочному шлему врага.

— Ещё бы на нём скверная броня была, — снова усмехнулся я. — Такие-то люди дурные брони не носят.

— Да кто ж такой, Михаил Васильич, — возмутился моими ответами Шереметев, — ты ж узнал его, как пить дать. Боярин он свейский али воевода али князь?

— Выше бери, Иван, — едва не рассмеялся я, — ты полонил самого короля свейского. Вот только тебе, видать, он в полон сдаваться не желает. Маловата ты для него фигура.

— Эвон как, — лицо Шереметева вытянулось, и они поглядел на своего пленника совсем другими глазами.

Конечно, не каждый день шведского короля в плен берёшь. Наверное, сейчас Шереметев думал, что мог бы его насмерть убить, вот бы конфуз вышел.

— Вы отказались отдать меч моему офицеру, — перешёл я на немецкий, обращаясь к Густаву Адольфу. — Не сочли его достаточно важной персоной для этого?

— Вы ведь великий герцог литовский, — ответил тот слабым голосом, какой бы крепкой ни была броня от удара такого здоровяка как Иван Шереметев она совсем уж спасти не может точно, — поэтому вам я могу отдать свой меч и сдаться.

— Я отрёкся от престола, — заявил я, — и теперь перед вами обычный князь, каких в Русском царстве довольно много. К слову, вас пленил родственник наших царей, правда, по женской линии.

— Царей у вас пока нет, — рассудительно, несмотря на слабость в голосе, заметил шведский король, — а ваш рискрат признал моего младшего брата вашим царём.

— Бояре из думы, — я намеренно произнёс эти слова по-русски, Густав Адольф и так должен их понять, — не вся русская земля. А земля-то, как видите, вашего брата не признала своим царём, иначе вы бы ещё до Троицы[1] были бы в Кремле и принимали присягу за него.

— Мы можем и дальше спорить, — заявил Густав Адольф, — покуда я не свалюсь с седла. Силы уже оставляют меня. Я готов отдать вам меч, но лишь вам и никому другому.

— Что ж, — кивнул я, — быть по сему.

И протянул руку за королевским оружием. Тот снял перевязь с рейтарским палашом и протянул её мне. Лишь после этого Густав Адольф обмяк на руках поддерживавших его товарищей, как будто из него весь воздух выпустили разом.

— Помер что ли? — с недоверием глянул на него Шереметев.

— Везите короля в Тверь, — велел я. — Жив он, да только совсем ему скверно теперь сделалось. Как бы и вправду не отдал…

Я глянул на нахмурившего брови отца Авраамия и осёкся.

— К Господу душа его отправится когда-нибудь, — высказался келарь Троице-Сергиева монастыря, — пускай бы и на суд, а оттуда уже не вечные муки.

Я только кивнул в ответ, проводив взглядом отправившийся в сторону Твери отряд Шереметева.

— Вот отчего свейское войско сердца лишилось, — кивнул вернувшийся уже из вражеского тыла князь Пожарский, теперь там командовал Репнин и справлялся с этим весьма удачно. — Конечно, коли не просто воевода, но сам король их не то убит не то полонён, куда уж дальше сражаться.

— Особенно когда в тылу ценное конное войско, — добавил я, не желая умалять вклада в победу, внесённого Пожарским и Репниным.

— Я только кое-чего в толк взять не могу, — задумчиво потёр бороду отец Авраамий. — Ведь не сразу же Шереметев короля свейского в полон взял, как так вышло, что у него копьё-то целым осталось.

Над этим вопросом стоило задуматься и весьма серьёзно, потому что ответ на него мог мне очень и очень не понравиться.

[1] 31 мая

* * *

Как ни странно, а дал мне ответ сам Шереметев. Уже в Твери меня нашёл отец Авраамий, и довольно вежливо, но очень настойчиво попросил о разговоре с глазу на глаз. Дел у меня, несмотря на то, что после сражения прошло уже несколько дней, было по горло, пускай большую часть их я и перекладывал на других, однако и самому тянуть приходилось такой воз, что мне бы пуп не надорвать. Да только раз уж впрягся, оставалось кряхтеть, но тащить.

— Дмитрий Михалыч, — кивнул я Пожарскому, — ты за меня побудь, покуда я отцом келарем переговорю. Сам знаешь, он бы не стал сам приходить да просить о такой встрече, ежели б не важность чрезвычайная.